АФАГ МАСУД – прозаик, драматург,

заслуженный деятель искусств Азербайджана.


Изданы книги:


«На третем этаже» (1979)

«Субботний вечер» (1981)

«Переход» (1984)

«Одна» (1990)

«Процессия» (1991)

«Субботний вечер» (Москва, 1984)

«Свобода» (1997)

«Писание» (2005).


Автор пьес:


«У порога»

«Меня Он любит»

«В пути»

«Роль на прощание».


Поставлены спектакли:


«У порога» (Государственный театр «Юг» - 2005)),

«Меня Он любит» (Гос. театр «Юг» - 2006),


На основе произведений сняты фильмы:



«В гостьях» - теле-спектакль (Государственный комитет по теле-радио вещанию – 1975)

«Кара» - телевизионный фильм (Государственный комитет по теле-радио вещанию – 1988)

«Воробьи» - теле-спектакль (Государственный комитет по теле-радио вещанию – 1995)

«Ночь» - телевизионный фильм (Государственный комитет по теле-радио вещанию – 1997)



В 2000 году в Венском университете по творчеству Афаг Масуд защищена докторская диссертация (С. Доган «Женские образы в европейском востоковедении»).



ЛИТЕРАТУРА – ЭТО НЕ СЮЖЕТЫ СОБЫТИЙ,

А СЮЖЕТЫ ЧУВСТВ…



Одной из вечных тем литературы является тема «отцов и детей». Собственно говоря, тема эта давно вышла из плоскости чисто творческой и получила статус «№1» в мировой словесности. Проблема противостояния различных поколений временами играет на пользу литературе, а временами – во вред. Потому что оно не всегда носило творческий характер. Каждый писатель - наследник великой литературы, и поэтому хотел бы оставить после себя хоть какой-то творческий след. Однако, есть авторы, являющиеся представителями трех литературных поколений. В частности, к таким авторам относитесь и вы. Ваш дедушка Али Велиев, народный писател Азербайджана - представитель поколения тридцатых годов прошлого века, отец – литературовед Масуд Алиоглы представлял шестидесятые годы, и, наконец, вы, Афаг Масуд представляете семидесятые. В этой связи возникает вопрос:

- Могла бы Афаг Масуд родиться вне такого окружения?

- Конечно, в том, что я пришла в литературу, большую роль сыграло и то, что родилась я в семье литераторов, и в моем становлении имело значение окружение, в первую очередь, отец и дедушка. Однако, не могу сказать, что позаимствовала что-то в своем творчестве у деда или отца. Точнее, не могла сказать до последнего времени. А вот недавно, перечитывая, в связи с восьмидесятилетием отца, его произведения, вдруг обнаружила между нами непостижимую связь, общность мыслей. Несмотря на то, что он занимался литературоведением, а я – художественным творчеством, но если поставить сейчас рядом наши совершенно разные работы, может сложиться впечатление, что они написаны одним человеком. Построение фраз, сравнения, полные эмоциональных взрывов, тайная мысль, присутствующая между строк – все это настолько мое, что способно породить у читателя, а иногда и у меня самой мысль, что я сейчас перечитываю нечто свое после собственной смерти.

- Известный автор более ста романов Жорж Сименон обладал чрезвычайно малым запасом слов. Выходит, в литературе главное – не мучиться над поиском слова, а найти и в языке, и в мыслях путь, ведущий к простоте?

- Думаю, язык литератора должен быть, по крайней мере, с грамматической точки зрения, исключительно ясным. Для меня достаточно бывает выразить какую-то мысль, самые необъяснимые, сложнейшие чувства с помощью небольшого количества слов, пусть даже не всегда по правилам грамматики. Полагаю, если произведение ничего не несет в себе, никакими словесными кружевами, изяществом слога и прочим – его нельзя спасти, интеллектуальная бедность не искупается иными достоинствами. Авторы, уделяющие основное внимание внешней красоте своих произведений, в высоком смысле ничего особенного не достигают в своих произведениях, выверенных чуть ли не по правилам высшей математики, проигрывают. Фактор языка не имеет никакого значения ни для писателя, ни для читателя. Если серьезный писатель обладает к тому же хорошим литературным стилем, замечательно. Однако это нельзя считать преимуществом произведения. Подобного рода опусы отчего-то напоминают мне торты, разукрашенные искусственными кремами, не имеющими ни единого полезного витамина. Простой читатель зачастую с удовольствием использует в пищу подобного рода «торты», но лишь только книга захлопнута, начинает страдать от прежнего «голода».

- Как, по-вашему, должен ли писатель в чем-то ограничивать свою фантазию? И вообще, может ли в литературе существовать понятие табу?

- Писание может быть для одних отдыхом, для других - попыткой что-то доказать другим, или просто напросто прославиться. Для меня же литература – это возможность выдавить из себя ту боль, какую не могу высказать даже себе, но могу доверить ее перу и бумаге. Это, своего рода, исповедь. Желание писать во мне просыпается именно в такие мгновения, то есть, когда хочется поделиться с кем-то необьяснимой болью. Когда я уединяюсь в тихом месте, остаюсь один на один с бумагой и ручкой, чувствую себя в Царстве Божьем… То, что скрывалось внутри меня, в тот момент вдруг проясняется, как на ладони, и уже нет смысла ничего скрывать, так как все скрытое во мне становится как-то само по себе явным. Конечно, то, что написалось в такие мгновения, назавтра или позже можно переписать, а что-то даже вычеркнуть. Но я никогда не делала этого, ибо перенесенные на бумагу самые потаенные мысли и чувства тут же теряют свою былую «запретность», становятся мягче, благороднее. Вокруг написанной мною в 1989 году «Процессии» до сих пор ведутся споры, высказываются различные мнения. Одни называют это «чернухой», другие считают чистым сюрреализмом… Есть люди, понявшие это произведение, есть те, кто его не понял. Но истина в том, что вот уже почти двадцать лет, как не иссякает интерес к этому произведению. А причина в том, что в нем нашли место те самые «легализованные запреты». Это произведение биографическое. Там есть фрагменты и о моих близких, родственниках, друзьях. Многие, узнав себя в «Процессии», обиделись. Но, слава Богу, меня никогда не волновала эта сторона. Может быть, это от того, что я никогда не старалась воздвигнуть своими произведениями себе памятник. Писание для меня – это самый приемлемый способ выживания.

Я не только своих знакомых, близких, но и самое себя вижу в облике литературных персонажей, то есть - со стороны. Кроме того, «Процессия» - это уникальная информация, каким-то образом, по неизвестным мне причинам пришедшая ко мне из подсознания. Написание этого произведения напоминало проводимую над собой странную, безболезненную операцию. Во время таких операций не думаешь о том, кто, куда и каким образом попал. Главное – избавиться от мучающих тебя состояний. И тогда отчетливо ощущаю, как, становясь как будто все легче и легче, воспаряю, освобождаясь от мучающего меня груза. Пространство, заполненное вещами и людьми, само Время – с его тайнами, с его вечностью, превращаются для меня в процесс Писания… И каким же надо обладать даром, чтобы параллельно с этим Великим Писанием, то есть, всем, что уже существует, написать что-то свое. А точнее, верно перенести на бумагу прочитанное тобой, если, конечно, тебе дано прчитать что то из Написанного…

- Недавно в Вене были широко представлены ваши произведения. Что вы об этом думаете?

- В 1999 году научный сотрудник Венского университета Сена Доган проводила исследования азербайджанской литературы. В 2000 году она написала докторскую диссертацию, посвященную моему творчеству. Потом я была приглашена в Вену. Там по моим произведениям «Воробьи» и «Гений» поставили спектакли. А недавно я снова была приглашена в Вену Департаментом Культуры. По венскому радио готовилась часовая прямая передача о моем творчестве. Там же прозвучала моя радиопьеса «Воробьи». Выбрать музыкальное сопровождение пьесы предоставили мне. Я выбрала исполненную на фортепиано композицию Вагифа Герайзаде «Ширванские узоры». После трансляции в переполненном зале Радиохауса состоялась пресс-конференция, которая одновременно транслировалась и в прямом эфире. Более всего поразили меня молчаливые слезы на глазах считающихся холоднокровными венских слушательниц, потрясенных «Воробьями».

- Но интерес к вашему творчеству есть не только в Австрии, но и в других странах. Только вы почему-то не любите говорить об этом.

- Я вообще считаю саморекламу пустой тратой времени. Ничто так не рекламирует произведение, как оно само. Я была незнакома с Сеной, не приглашала ее в Азербайджан, не просила ее что-либо написать обо мне, бесплатно переводить мои произведения на немецкий. Точно так же я лично не знала директора Венского Департамента Культуры Анну-Марию Тюрк, пригласившую меня в Вену. Если вы говорите о диссертации Сены, защищенной в 2000 году, то я лишь в прошлом году опубликовала ее здесь, да и то по просьбе двух молодых ученых. Я регулярно получаю по Интернету сообщения о публикации моих произведений в различных странах – в Иране, Киргизии, Узбекистане, еще где-то. Но никогда не кичилась этим, не занималась самопиаром. У меня нет ни необходимости, ни желания делать это, что хорошо знают многие редактора телевещания, прессы, пытающиеся пригласить меня в передачи, «добыть» интервью.

- Кроме писательской, представляете ли вы для себя иную жизнь?

- Нет. Но замечу при этом, что лишь с пером в руках считаю себя писателем. В другое время я - обычная женщина, мать, руководитель коллектива, а когда занята домашними делами - домохозяйка… Но в такие мгновения, вспоминая вдруг еще и том, что я – писатель, ощущаю странную невесомость… душа как бы хочет отделиться от тела, рвусь за нею и я. Тогда мне становится не по себе…


«525- я газета»


***


- Иной раз критики пытаются доказать что я в своей прозе выражаю якобы самоощущение женщины Востока. Какой вздор! Тема женщины меня вообще не интересует. Для меня важен лишь человек – его личность, единственный и неповторимый его внутренний мир. Думаю моя проза в какой то мере помогает читателю прорваться к собственной сути, то есть к божественному «Я», куда не в состоянии вторгаться ни политика, ни обветшавшие догмы, сковывающее в тебе начало творца. Мне претит и то, что часто называют национальной спецификой, некий внешний орнамент, ничего не говорящий душе… Кстати, и в Австрии эту особенность подметили. Я не привязываю свое повествование к какому-то конкретному месту, адресу. Все происходит здесь и – везде…

- Сегодня мы сплошь и рядом замечаем, как принципы рынка и рыночные критерии переносятся в сферу искусства. Вас не тревожит этот процесс? - Это общемировой процесс. Надо пройти через это и нам. Так называемые массы выбирают всевозможные шоу, низкопробные зрелища, а на оперу, на серьезный спектакль, на концерт классической музыки ходят весьма немногие. Вот где для государства открывается огромное поле благородной деятельности. Просвещение народа, поддержка высоких духовных ценностей - все это должно взять на себя именно государство, если не хочет получить вместо сознательных и активных граждан, обладающих высокой культурой, стада зомби. Ведь массовизация влияет и на социальную сферу, и на политику, и на человеческие отношения. Я не утопист, все не будут слушать классику, да этого и не надо. Просто в обществе должна выстроиться иерархия культурных приоритетов, а камертоном станет слой образованных, высоко духовных людей – так называемая элита. На них и станут равняться остальные. А унас тут высшим приоритетом для масс является образ депутата Милли Меджлиса, от выступления некоторых становится просто стыдно. Представители власти не имеют права на столь карикатурное невежество. Это, по-моему, азбука. Наши чиновники, порой, не знают элементарных человеческих норм, но и учиться не хотят. Что касается рыночных критерий, допустим, все богаты, ездят на иномарках, имеют дома, одеваются шикарно. Но для чего все это внешнее благополучие, если у тебя не осталось ни сердца, ни души, а один лишь единственный инстинкт собственника?.. Куда двинется страна в таком случае?.. Без просвещения и нравственности, без духовных ценностей? Для чего живет человек?.. Вожделение приобретательства, бездумное гедонистическое существование приведут к разгулу аморальности - к войне всех против всех. Но ведь критерий цивилизованной страны это ни новейшая модель кофеварки, или плазменный телевизор, или последние модели иномарок, а то что представляет ее духовные ценности. Ведь вспоминается при слове Англия, не какой-нибудь миллионер или магнат, а Шекспир…

- А между тем, сегодня популярна теория шоппинг-терапии. Дескать, чтобы снять стресс, избавиться от неприятных мыслей, необходимо поскорее отправиться в магазин и покупать, покупать… Неважно что…

- Понятно, внутренний дискомфорт советуют вытеснить самыми вульгарными, низкими эмоциями. В известном философском вопросе: быть или не быть? - предлагают снять противопоставление и отождествить «быть» с «иметь». Спасительную рефлексию по поводу того, что с тобой происходит, забивают шумовым эффектом потребления. В той же рекламе нам ведь не вещи рекламируют, нам навязывают определенный унифицированный образ жизни.

Если человек не познал самого себя, не разобрался в причинах смены своих настроений и эмоций, как же он может разобраться в окружающем мире?.. Такой человек становится игрушкой разнообразных сил, в том числе, и самых темных.


журнал «Дружба народов» - Москва

воскресенье, 1 мая 2011 г.

Смерть зайца


Один из кроликов умирал। Глаза его угасали, зрачки помутнели, он тяжело дышал, уткнув мордочку в землю।

Из-за кустов торчали кончики ушей второго кролика. По их подрагиванию можно было догадаться, что он опять бессмысленно смотрит в одну точку и что-то непрерывно «молотит».
…Она подтащила безвольно болтающуюся кроличью головку к миске с водой в надежде, что зверек попьет. Кролик принялся жадно лакать, но вдруг поперхнулся, уронил голову и кажется, скончался.
- Что же теперь с ним делать?.. – виновато спросил муж и посмотрел на нее, так, будто это он убил зверька.
…Иса выплюнул окурок и носком сапога вдавил его в землю.
- У кроликов нельзя держать самцов вместе с самками. Один всегда умирает.
- Который?..
- Чаще самец.
- Почему самец?..
Муж нахмурился на нее. Видимо вопрос показался ему неуместным. А Иса – дачный сосед словно и не услышал вопроса – сунул руки в истертые карманы выцветших от солнца брюк и ссутулившись, пошел к воротам. Там он замедлив шаг обернулся и:
- …Голуби здоровей… - сказал и вышел.
Муж осторожно, двумя пальцами приподнял маленькую кроличью лапку и уронил, потом выпрямился и хрипло сказал:
- Умирает.
Кролик прерывисто задышал, мелкая дрожь била его маленькое теплое тельце, а к вечеру умер.
Муж выкопал в дальнем углу сада ямку и похоронил зверька там.
Всю ночь ей снилась смерть кролика… Только приснившийся кролик был крупней. Ожил внезапно, встал на задние лапы, положил передние ей на плечи, широко раскрыл пасть, так что стало видно даже его миндалины… и зевнул так сильно, что едва не всосал ее, как пылесос, в свою огромную, похожую на пещеру, пасть…

…Утром во время завтрака второй кролик сидел перед верандой. Он снова что-то жевал и испуганно смотрел на них, будто понимал, о чем они говорят.
- Интересно, тот кто умер, это самец, или самка? – спросила она не докусив бутерброд.
Муж, обернувшиись в сторону кролика:
- А какая разница?
- Этот похож на самца.
Муж поморщился, как от солнца.
- Чем?
- Усы у него.
- Причем тут усы, у крольчихи усов не бывает, что ли?!..
Аккуратно намазывая масло на хлеб, она невозмутимо сказала:
- Может, купишь еще одного?!.
- Такого же?..
- Я хочу сказать – вот, надо сначала узнать, самец он, или самка.
- А как?
Завтрак так и остался не столе. Супруги бегали по винограднику, безуспешно пытаясь поймать кролика.

- Странно… - говорил чуть позже муж, ведя на скорости машину по узким улицам Мардакяна. – Очень странно.
- Что странно?
- Что он умер. В первый раз слышу, что самца нельзя держать вместе с самкой.
Запавшие глаза мужа смотрели будто куда-то, себе внутрь…
Со вчерашнего дня и лицо его изменилось. Под глазами появились темные круги, щеки побледнели…

Вечером, едва приехав на дачу, дети подняли рев. Потом долго приставали к отцу, чтобы он показал, где похоронен кролик. Притащили туда камней, нарвали гроздьев винограда и соорудили маленькое надгробие.
Ужин прошел печально. Дети с умными лицами ковырялись в тарелках с остывшей вермишелью.
Муж ел хмуро, быстро, глотал куски, почти не прожевывая. Лицо его побледнело еще больше. И снова казалось, что он чего-то ждет, словно кролик опять умирает где-то рядом...
- Говорила тебе - не нравится мне эта клубника?..
- Какая еще клубника?.. – муж вздрогнул от внезапного ее вопроса.
- Какой ты в тот день кормил кролика.
- Я и сам ел ее.
- Ты же не кролик.
- Если клубника плохая, не имеет значения - человек ее ест или кролик.
- Имеет.
- Не имеет! – закричал вдруг муж, хлопнув рукой по столу. – И Иса тебе ясно сказал, самца с самкой вместе не держат!.. Кто-то из них всегда умирает!
- А кто?..
Муж не ответил, резко оттолкнув тарелку, он вышел из-за стола.
- Что творится, не могу понять?!.. Вот умри я, ты и бровью не поведешь!
Проклиная кролика, он быстрыми шагами скрылся в глубине сада и до глубокой ночи оттуда не возвращался.
Тем временем другой кролик выглядывал из-за кустов, пошевеливая розовыми ушами…

…Среди ночи их разбудил плачь младшей дочери…
Она сидела посреди постели, терла глазки и плакала.
- Чего ты хочешь?.. – набросились они вместе на ребенка.
Девочка, не отвечая, продолжала плакать.
- Может пить захотелось?..
Та отрицательно замотала головой.
- Может, пописать хочешь?..
Она опять рыдая отказалась.
- Или жарко тебе?..
- Не-ет…- сказав, окончательно разрыдалась она горькими слезами.
- Ну почему же тогда плачешь?..
На все вопросы девочка продолжала отрицательно мохать головой.
И тут вдруг нестерпев, муж закричал:
- Да чего же тогда ты хочешь?.. – потом уперся на дитя покрасневшими спросонья глазами.
Девочка вздрогнув, перестала плакать и жалобным голоском:
- Чешусь я. – сказала и молча посмотрела на них округленными от страха глазками…

…Назавтра было воскресенье, и потому погода стояла пасмурная.
После смерти кролика казалось, и зелень поблекла в саду… И листья посерели и завяли. Второй кролик одиноко выглядывал из пыльной травы и на мордочке его читалось сиротство.
…По среди двора мозолила ей глаза куча скопившегося за неделю грязного белья. Белье сморщилось от влаги и выглядело совершенно неприлично, даже невозможно было поверить, что совсем недавно кто надевал их на себя…
…Муж, в дальнем углу сада с сигаретой во рту, нервными толчками разрыхлял почву под тутовым деревом. Время от времени, уставший от знойных солнечных лучей, вонзал лопату в землю, молча оглядывался в ее сторону. И по лицу его было видно, как он зол и устал.
- Может, на обед приготовишь кюфту? – промолвился он наконец. Отшвырнув недокуркнную сигарету, присел на землю, снял рубашку и обмотал ею голову.
- Чем закрываться рубашкой, лучше пересядь в тень.
- А мне здесь нравится.
- Голову напечет. Солнце ведь.
Лицо мужа закрывала краешек рубашки:
- Ну и отлично.
- Что отлично?..
- Все.
Наступило молчание. Со двора Исы слышно было, что по радио передают концерт мугамов.
- Больше всего на свете я ненавижу три вещи, - сказала она. – жару, мугам и кюфту.
- Ну и отлично, - донесся из-под рубашки голос мужа.
Подойдя к нему, она присела напротив. Но даже тогда лица мужа не было видно. Поэтому, заглянув под рубашку, она сказала:
- Хоть ежика найди.
- Зачем тебе еж?..
- Чтобы кролик не скучал.
Муж вскочил, отряхнул брюки.
- Что мне еще найти?!. А танцовщицу «живота» не хочешь?!.
Так как думала она совсем о другом, последних слов мужа так и не допоняля.
- Зачем нам танцовщица?
- Ну, развлекать кролика.
…Обед был пересолен. Муж попробовав, еле выдавил из себя улыбку и вежливо заметил:
- Пересолен.
Дети вообще есть не стали. Они пожарили себе яичницу, забрызгав маслом всю кухню, а потом передравшись, опрокинули сковородку.
- А что у нас на ужин? – донесся из комнаты голос мужа.
…Ужинать, по обычаю они пошли в столовую, недалеко от дачи.
Стол к их приходу был накрыт особенно торжественно. Как всегда, сидели они друг против друга.
- Хочешь икры?
- Нет.
- А лобио?
Она безразлично пожала плечами.
Муж резко поставил на стол протянутую ею тарелку с лобио, отодвинув ее к прочим закускам.
Старшая дочка задела рукой фужер с лимонадом, зеленая жидкость залила белоснежную скатерть.
Муж с такой злобой посмотрел на девочку, что та поджала губы и чтобы не расплакаться, вышла умыться.
- Почему ты так посмотрел на нее? Ведь она не нарочно?!..
Муж сделал вид, будто не слышит ее, спокойно доедая свой салат.
Ужин продолжился в молчании.
- Почему ты не ешь? – вдруг спросил муж, отложив вилку. Он с трудом проглотил большой кусок и смущенно посмотрел в ее пустую тарелку.
- Я ем.
- Что ты ешь?
- Рыбу.
- А рыбы тебе не жалко, а?
Она взглянула в запавшие, сузившиеся в течение всего одного дня глаза мужа.
- Чего ты хочешь от меня? – она почувствовала, как дрожит ее голос.
Муж нервно пожал плечами.
- Я?! Ничего. А ты… Если тебе дать волю, ты сорок дней и ночей будешь оплакивать этого кролика.
Она слушала мужа, а слезы текли по щекам на шею, оттуда - на грудь.
Карие зрачки мужа расширились и почернели.
Он долго молча смотрел на нее, потом спокойно спросил:
- Только не говори, что плачешь о кролике!..
Она отрицательно качнула головой.
- Почему же тогда ты плачешь, скажи на милость? Может, все-таки ежика поймать, чтоб ты не грустила?
Она пыталась сдержаться, но слезы все текли против ее воли.
- Что ты молчишь?! Говори. Поделись своим горем. Расскажи, как тебе плохо живется. Как тоскуешь, вянешь, умираешь. Что тебя от всего тошнит. Что глаза у тебя болят, когда ты видишь меня, да и дети вечно путаются под ногами, мешают писать…
Муж говорил спокойно и размеренно, словно врач. Как будто долго репетировал эту речь.
- Отстань, мне не хочется разговаривать.
- Конечно, не захочется. Да и кто мы такие, чтоб удостоиться беседы с вашем величеством?
- Я спать хочу.
Это сказала младшая дочь, хитро поглядывая на ссорящихся родителей.
…Далеко за полночь она сидела на веранде, смотрела на темные деревья, беззвездное небо, слушала шелест дождя. Спать не хотелось. Грустный шум дождевых капель напомнил ей давно знакомую, такую же грустную песню. Она стала тихо напевать ее и почувствовала, как на сердце становится легче. И тогда уронив голову на руки она заплакала… одновременно пытаясь понять, почему плачет, но ни как не понимала.
Из дома послышался виноватый голос мужа:
- Иди спать, простудишься. Дождь ведь…
Не много погодя и он вышел на веранду, сев рядом, положил голову ей на плечо. Наверное, опять он жалел ее.
- Почему ты не спишь? – спросил он хрипло.
- …
- Тебе не холодно?
- Нет.
- Свет зажечь?
- Нет.
Муж встал и по дороге на кухню спросил:
- Хочешь арбуз?
- Нет.
- Так чего же ты хочешь? – закричал он срывающимся голосом.
- Ежика. - прошептала она и отвернулась, чтобы муж не видел ее слез.

1989

Комментариев нет: