Уполномоченный Вайсман

…Войдя во двор Академии Наук, Гулам Гусейнли вдруг узрел невиданную им доселе в этих местах картину…
…Судя по всему, чужеземцы, заполонившие город, повсюду – над учреждениями, магазинами, ресторанами - водрузившие вывески на своих языках, те самые приезжие, которые, с равнодушными розовыми лицами разгуливая по улицам, объедались местными фруктами, кажется, добрались и сюда.
Сейчас между могучих кипарисов и желтых цветочных клумб, где раскинулся разросшийся храм науки, по двору которого обычно с толстыми папками подмышкой степенно прохаживались ученые, в узких заасфальтированных проездах выстроились в ряд длинные черные лимузины с иностранными флажками на носу. И от этого угрожающего блеска машин, от вида растерянных сотрудников, осторожно выглядывающих из-за огромных букетов, что-то ледяное электрическим разрядом скользнуло по спине Гулама Гусейнли…
Стараясь поскорее скрыться от напряженности, висевшей в воздухе, он быстро обошел стоявших у входа и просочился в фойе, но и здесь его подстерегали те же жуткие признаки торжества.
Праздничная приподнятость, царившая во дворе, с аккуратной последовательностью была перенесена и в фойе.
Над мраморной лестницей, ведущей на второй этаж, висели огромные белые плакаты на иностранном языке, голубые флаги.
И тут Гулам Гусейнли неожиданно попал в окружение взволнованных профессоров с усталыми глазами – историков, филологов…
Они в один голос, мучительно громко стали что-то говорить о предстоящем мероприятии, кого-то взахлеб расхваливали, наперебой задавали вопросы, и, не дожидаясь ответа, с тайным напряжением стерегли вход.
От кого-то из них разило сыростью, точно от банной рукавицы – кисы… Будто этот некто средь бела дня, прямо здесь, стоя среди них и продолжая безумолчно говорить, плесневел, гнил…
Под гул профессорских голосов Гулам Гусейнли вспомнил прежние времена, незабываемые бурные годы, когда был он в Академии еще аспирантом, вспомнил, как по коридорам казавшегося ему величественным Храма науки, подражая директорам институтов или согбенным, словно вопросительный знак, академикам, прохаживались эти, бывшие тогда молодыми, научные работники. И, пытаясь скрыть, что воспоминания растрогали его, Гулам Гусейнли отвернулся и принялся рассеяно разглядывать колонны и потолок фойе…
«Собственно, с тех пор миновало не так уж и много времени… А дожившие до сегодняшнего дня профессора того поколения, - подумал Гулам Гусейнли, - выглядят так, будто сквозь мощные, звуконепроницаемые стены Академии прошла огромная трактороподобная машина, раздавившая людей».
… Да и сама Академия изменилась. Как будто съежилась, стала тесней. И коридоры ее уже не казались такими светлыми. Сейчас они напоминали Гуламу Гусейнли тоскливые вокзальные перроны, забитые случайными людьми…
Все выглядело здесь печальным и тоскливым.
… Профессора умолкли только на втором этаже в давно требующем ремонта и оттого кажущемся увядшем актовом зале. Усевшись рядом с Гуламом, они оглядывали пышно украшенную корзинами цветов сцену, постепенно заполнявшийся зал.
Гулам Гусейнли тоже смотрел на сцену, но, отмечая всю эту помпезность, думал почему-то о своем непритязательном, влачащем полунищенское существование, и тем не менее родном литературном центре «Перо», который, как старый, потрепанный троллейбус, переваливаясь с боку на бок, несмотря на все треволнения эпохи, долгие годы полз по своему скромному маршруту…
Вспомнились ему собратья по перу, тоже ставшие в Центре родными – Поэт, чей день рождения на прошлой неделе отмечали, то, как он, превращая праздник в муки, бледнея, выступал, избегая говорить о самом наболевшем – о силе слова, и как после его выступления стало плохо маленькому Фараджу, а под конец Агали, ни за что не желающий менять мистическую литературу на реалистическую, влепил вдруг пощечину Садаю. Эти и другие подобные эпизоды вспоминались Гуламу Гусейнли, и он чувствовал, как мелкими мурашками выступает из-под корней волос пот сожаления…
В это сумасшедшее время, когда все меряется на деньги, в страшные годы, когда ничто, кроме наживы, никого не интересует, когда Академия, святой очаг науки, далекий от всяких материальных интересов, вынуждена, чтобы выжить, сотрудничать с иностранцами, не стоящими ее ногтя, их центр «Перо» занимается вечными законами никому не нужной, не приносящей ни копейки прибыли литературы.
И никто в этом не виноват, кроме него самого, его упрямого литературного фанатизма. Именно в этом и заключается вся трагедия. Весь Центр, все его друзья вынуждены подстраиваться под него. Как говорится, «рыба гниет с головы».
Но самое странное в том, - думал Гулам Гусейнли, что, сколько бы он об этом ни размышлял, с каким бы чистосердечием не представлял себе весь драматизм ситуации, стоило ему попытаться что-то изменить, сломать, ничего не выходило. Подобно человеку, не желавшему пробуждаться от сладкого, но кошмарного сна, барахтаясь в своем внутреннем мире, задыхаясь в непроницаемо-бездонных вопросах, которые ставила перед ним литература, он, казалось, погружался еще глубже…
… Кому нужны эти вечные законы? - думал он, нервно ерзая на месте. – Что это за маниакально-мистические настроения? Он сам, и другие - маленький Фарадж, Поэт, Дениз, да и остальные напоминали членов какой-то религиозной секты… Любой посторонний счел бы их больными.
Другие писатели дни и ночи строили планы, составляли разумные программы повышения собственного благосостояния, зарабатывали деньги, издавая книги за рубежом. Они же в прокуренных комнатах изводили друг друга спорами о художественных достоинствах того или иного слова, поисками его глубинного смысла, до хрипоты приводили вариации какого-нибудь понятия, а потом, безумными глазами глядя друг на друга, упивались собственными открытиями.
И действительно, все это напоминало не столько собрание литераторов, сколько тайное сборище сектантов…
… Каждый раз при мысли об этом странная тоска охватывала Гулама Гусейнли. Ему вспоминались чарующие строки друзей, высказывания классиков, не раз спасавшие его от духовной, а, бывало, и физической смерти. И в то же мгновение нахлынувшие угрызения совести заставляли его отказаться от этой бунтарской мысли, которую он относил к проявлению расчетливого лукавства, долгие годы прячущегося где-то в потаенных уголках его ясного сознания, и Гулам Гусейнли тут же стирал ее из памяти, как выбрасывают, скомкав, ненужный черновик…
Однако сегодняшние его тревоги были иными. Сегодня в обстановке деловитости, царившей в Академии, ему доставляли невыносимую муку мысли о дырявой, как дуршлаг, давно нуждавшейся в ремонте крыше Центра, о положении сотрудников, одни из которых исхудали от любви к литературе, а другие, наоборот - распухли.
Он непременно должен был что-то сделать, что-то изменить, разрушить хотя бы одну из стен грозной Крепости Литературы, божественным туманом окутавшей, душащей в своих объятиях Центр, туманом, который отсюда, из пропитанного духом ответственности и порядка актового зала Академии напоминал плотное облако смерти…
… Зал заполнялся людьми…
За последние десять лет, что Гулам Гусейнли здесь не был, состав Академии почти полностью изменился.
Большинство собравшихся были молоды, а остальные, люди пожилые или среднего возраста, - совершенно ему незнакомы. Будто кому-то подражая, они с гордым видом прохаживались между рядов, с великосветскими улыбками раскланивались друг с другом, передавали какие-то документы сидящим в первых рядах.
Среди собравшихся Гулам Гусейнли разглядел лишь нескольких давних знакомцев – старых, сгорбившихся и бледных академиков. Осторожной походкой они по-муравьиному, гуськом входили в зал через нижние двери, так же гуськом шли рядом со сценой, в строгом порядке усаживались в первом ряду, медленно водя из стороны в сторону маленькими, невесомыми головками, тихими голосами о чем-то переговаривались, казалось, на своем, непонятном другим языке.
Гулам Гусейнли вспомнил, что и тридцать лет назад эти академики казались столь же невесомыми и бледными. А за прошедшие годы, еще более сгорбившись и побледнев, они очутились где-то в стороне от течения времени.
… Но вот мероприятие началось: на сцене появился вице-президент Академии – плотный гигант средних лет с выражением безумной радости на лице. Выйдя на середину сцены, он, в соответствии со всеми законами театра, выдержал многозначительную паузу и густым голосом заговорил.
Впрочем, явственно ощущалось, что здесь, на сцене старого, пропахшего сыростью зала, вице-президент чувствует себя неуютно. Поэтому он старался говорить громче, чем нужно. В середине речи, запутавшись в какой-то сложной фразе, он начал смущенно запинаться, чрезмерно жестикулировать. Наверное, его смущали ничего не выражающие, застывшие лица академиков из первого ряда, уставившихся на него пуговками глаз.
За время своего руководства Гулам Гусейнли не раз встречался с подобными взглядами. Сколько раз в кабинетах министров, на приемах у высокопоставленных чиновников говорил он о невыносимо тяжелом материальном положении Центра, о протекающей крыше, продуваемых сквозняками коридорах, сваленных в кучу, желтеющих бесценных рукописях. Его слушали с такими же непроницаемыми лицами, и он, впадая в похожее состояние, бессознательно по несколько раз повторял одно и то же, запинался, злился на себя за сказанное, нервничал, громко и какими-то невнятными словами заканчивал свою речь и, удрученный, выходил из кабинета, сознавая, что вновь потерпел поражение.
… Видно, такие взгляды, подобно смердящей смертью вечности, способны своей равнодушной непроницаемостью раздавить и уничтожить все живое.
…Однако вице-президент быстро справился с собой и пригласил выступить представителей иностранной компании.
На сцене появились несколько растерянные от всей этой шумихи иностранцы. И пока двое из них, молодые люди, одетые по-европейски, в пестрые брюки, что-то говорили на своем языке, Гулам Гусейнли разглядел среди членов делегации худощавого юношу с рыжими веснушками на лице, который напомнил ему сотрудника германского посольства, куда несколько месяцев назад Гулам Гусейнли ходил, чтобы получить заказ на издание – уполномоченного Вайсмана, чье такое же рыжее веснушчатое лицо не выражало ничего, кроме презрения…
Посольство занимало нижний этаж здания в центре города. В этом доме с застекленными балконами некогда жил народный поэт, добряк и большой человеколюбец. Теперь же его с пугающей аккуратностью отшлифованные серые стены, постоянно закрытые звуконепроницаемые прозрачные двери, лица сотрудников, расхаживающих за этими дверями с осторожностью заключенных лагеря смерти, напомнили Гуламу Гусейнли виденный еще в далеком детстве черно-белый военный фильм о зверствах фашистской Германии…
Готовя «Антологию немецкой литературы», для которой еще не было переведено ни строчки, Центр обратился с официальным письмом в посольство. В посольской приемной за одной из его толстых стен Гулама Гусейнли приняла молодая азербайджанка, строго восседающая за круглым стеклом. Она уже явно германизировалась и потому с трудом цедила слова, выбрасывая короткие, нервные ответы, при этом казалось, что она бьет его по ноге острыми холодными носками туфель или же больно щиплет. Потом по мягкому, бесшумному коридору, поминутно оглядываясь и бросая на него подозрительные взгляды, она проводила Гулама к худощавому рыжему парню. И вся эта обстановка еще до встречи с уполномоченным совершенно испортила ему настроение.
… Уже на второй минуте пребывания в пропахшем сердечными каплями кабинете Вайсмана, сидя напротив этого уполномоченного, похожего на какой-то страшный электронный прибор, Гулам Гусейнли горько пожалел о сделанном. И хоть мысленно он уже сотни раз изорвал на мелкие клочки то злосчастное письмо, избавиться от стеклянных глаз Вайсмана было уже невозможно.
После той встречи Вайсман в связи с тем проклятым письмом еще несколько раз приглашал Гулама Гусейнли, и в своем маленьком душном кабинете, напоминающем каюту повисшего в безвоздушном пространстве космического корабля, с дотошностью следователя раз за разом допытывался – как и на что будут израсходованы германские деньги, если посольство выделит их на издание антологии… Деньги на издание еще не поступили, а Вайсман с прошлой недели еженощно стал являться во сны Гулама Гусейнли…
Причем вел он себя в этих снах весьма подозрительно: то возникал в долгополой восточной одежде, напоминающей женское платье, обвивал длинными рыжими руками шею Гулама, и, ласкаясь щекой о его щеку, что-то говорил на азербайджанском, а то – в форме полицейского садился напротив него, направлял в лицо красный свет и читал по-немецки какие-то тексты, похожие на стихи…
А в одном из последних снов Гусейнли отчаянно спасался от огромной овчарки, которую натравил на него Вайсман.
На протяжении всего сна он, до крови царапая босые ноги об острые камни, задыхаясь, убегал какими-то извилистыми тропинками, но под утро упал без сил на землю, все-таки став добычей собаки Вайсмана…
Проснулся в то утро Гулам в холодном поту, и, стараясь потеплей укутаться в одеяло, дал себе слово, что больше ноги его в посольстве не будет, а Вайсмана он навсегда вычеркнет из памяти, как заклятого злодея. Но уже два часа спустя, войдя в Центр, увидев изнуренных увядших сотрудников, жмущихся у лестницы, как оставшиеся без присмотра растения, он с болью в сердце опять вспомнил тяжелые железные двери посольства, похожие на вход в крепость, толстые звуконепроницаемые прозрачные стекла и рыжее лицо Вайсмана…
… Один из профессоров наклонился и с упоением зашептал что-то на ухо соседу…
Краем глаз Гусейнли отметил на лицах обоих тошнотворную смесь любви и восторга.
Отчего, отчего они дошли до такого состояния?.. Гусейнли почувствовал, как у него нервно забилось сердце.
Почему он – автор множества книг, сценариев, крупных переводов, ради нескольких грошей вынужден унижаться перед каким-то иностранным недоумком, родившимся в Богом забытой немецкой дыре, в семье, похожей на коллекцию роботов, и кое-как осилившим какую-нибудь из наук? Почему он вынужден терпеть его унизительные допросы, желая провалиться сквозь землю, отвечать на оскорбительные вопросы и при этом не только никак не может выбросить из памяти это пропитанное дыханием смерти учреждение, но, сгорая от стыда после каждого оскорбительного визита туда, обдумывает очередную встречу?..
Отчего и эти солидные, седовласые профессора, написавшие горы научных трудов и всю жизнь, ощущая себя учеными, свысока руководившие окружающими, сейчас с такой преданностью смотрят на этих вертлявых безродных чужаков?..
Погруженный в свои мысли Гулам Гусейнли и не заметил, как и когда он вырвался из удушающей атмосферы Академии, и теперь шагал по обдуваемым ветром улицам...
ХХХ

… В этот раз Вайсман был не один. Рядом с ним сидел высокий красивый немец, чем-то напоминающий Штрауса-сына. Поглядывая в сторону Гулама Гусейнли, они о чем-то тихо переговаривались по-немецки…
То ли от незнания языка, то ли оттого, что в последнее время он много думал о Вайсмане, Гулам Гусейнли решил, что, разглядывая его, немцы обсуждают его смешной вид. В глубине глаз второго немца, в уголках его по-девичьи красивых губ явно чувствовалось зарождение иронического смешка.
На лице же Вайсмана не было ничего, напоминающего доброе расположение духа. Его похожие на собачьи круглые серые глазки откровенно разглядывали черные усы Гулама Гусейнли, наспех и оттого небрежно повязанный утром зеленый галстук, чуть засаленный воротник давно утратившей новизну сорочки, а белые, почти прозрачные от частого мытья руки немца поглаживали аккуратно сложенную на столе стопку документов.
… Под взглядами этих прилизанных чинуш Гулам Гусейнли чувствовал, как румянец, кипятком заливая его лицо, поднимается вверх к начавшим зудеть корням волос, и тут он вспомнил, что сегодня в честь этой встречи сделал то, до чего давно не доходили руки – до блеска начистил туфли.
Но туфли, хоть и начищенные, выдавала одна деталь: их носки так и остались сбитыми. Эту обувь Гулам Гусейнли купил всего месяц назад в немецком обувном магазине в самом центре города. Жена постоянно настаивала на том, чтобы он покупал дешевую обувь, и через месяц, когда у башмаков портился носок или каблук, их без сожаления отдавали каким-нибудь бедным родственникам.
… А переговоры Вайсмана с красивым немцем все не заканчивались. Оба они уже и не смотрели в его сторону, проглядывали документы, лежавшие в той самой папке, которую Вайсман до того поглаживал, будто шкатулку, где хранятся страшные секреты. И все же, иногда отрывая взгляд от бумаг, они подозрительно косились на Гулама Гусейнли, словно пытались понять, насколько его лицо соответствует этим испещренным словами и цифрами документам.
Отсюда – с места, где сидел Гулам, были видны ботинки Вайсмана. Они выглядели совершенно новенькими и спокойно соседствовали с ботинками второго немца, словно внутри них не было ног, казалось, обе пары смотрят на него прямо с витрины магазина.
… Глядя на узкие запястья немцев, на их тщедушные, желтые шеи, Гулам Гусейнли представил себе возможное продолжение ботинок – тощие, сухие ноги, и тогда ему стало понятнее, почему эти туфли сохранились, как новенькие.
И сорочки уполномоченных были свежими. По девственной твердости их воротников, не знавших крахмала, можно было догадаться, что они еще не стирались…
И сорочки, и туфли у них не новые, - обреченно думал Гулам Гусейнли, вытирая платком пот с шеи. Просто несчастные вещи на этих холодных искусственных телах не знали жизни, а потому и не старились.
- Что это?..
Длинной иссохшей рукой, похожей на руку смертельно больного, Вайсман протягивал ему знакомый документ…
Это была калькуляция производственных расходов на издание антологии. Почему-то Вайсман ненавидел этот документ. Всякий раз их разговор начинался с извлечения на свет именно калькуляции, после чего следовали объяснения Гулама.
… Гусейнли и теперь автоматически начал воспроизводить уже заученный текст о том, что они хотят издать эту антологию, дабы познакомить азербайджанского читателя с немецкой литературой, что издание это явится весомым вкладом в развитие германо-азербайджанских культурных связей и т.д., и т.п.…
Он говорил все это тихим, спокойным голосом с интеллигентной, по-европейски ритуальной улыбкой, стараясь делать паузы между словами и фразами, чтобы ничем не раздражать нервного поверенного. А Вайсман на протяжении всей его речи не опускал руку с документом и, не мигая, смотрел на него своими круглыми глазками. Другой немец держал наготове иронию в уголках губ…
Закончив свое вступление, Гулам Гусейнли перешел к объяснению сути документа, который Вайсман продолжал держать в воздухе, будто улику преступления, а сам подумал - эти немцы ждут, что с ним что-нибудь случится. Но что с ним может случиться?.. Гулам Гусейнли умолк и задумался.
… Вайсман продолжал все так же смотреть на него, держа калькуляцию на весу.
Под перекрестными взглядами, которые, казалось, проникали до самых костей, Гулам Гусейнли начал неудержимо потеть. Пот медленно впитывался в тонкую хлопковую рубашку, и он, стесняясь этого, нервничал и потел еще сильней. Вспоминая, как несколько месяцев назад они с бухгалтером наспех составили калькуляцию, он теперь мысленно сам торопливо принимал в отношении этого документа решения и тут же отменял их…
Вдруг Гуламу Гусейнли почему-то показалось, что немцы наслаждаются, наблюдая, как он потеет…
…Неожиданно Вайсман, как будто удовлетворившись объяснениями Гусейнли, опустил документ, аккуратно вернул его в стопку бумаг в папке, достал оттуда другой листок и протянул его уже не Гуламу, а положил перед сидящим рядом молодым немцем.
Гулам Гусейнли издали узнал составленный на немецком языке перечень писателей, которых планировалось включить в антологию.
- Здесь имя «Кристиан» написано неверно. По-немецки это надо писать через Xh, а у вас – через К…
Молодой немец, похожий на Штрауса-сына, говорил на азербайджанском, по-немецки горлом произнося согласные, выстреливая их сквозь зубы, как пули, и смешивая мягкие гласные с твердыми. Певучие, нежные слова, к музыке которых Гулам Гусейнли привык с детства, сыпались на него неуклюжими колкими железными обломками.
Закончив говорить, «Штраус-сын» улыбнулся, но эта улыбка сделала его лицо еще жестче.
- …к тому же здесь говорится, что сто экземпляров книг будут подарены различным организациям… Это…
«… Нет, это уже слишком… - подумал Гулам Гусейнли, почти задыхаясь от гнева. – Что, они принимают меня за мошенника?..»
Но тут молодой немец вдруг умолк и по-вайсмановски бросил на него острый взгляд, отчего Гусейнли ощутил внезапную слабость в коленях и подступающий к горлу комок, чего с ним не было с детства.
Гулам Гусейнли знал, в каких случаях у него появляется эта болезненная слабость в ногах. Он весь задрожал от гнева… Подумать только, до чего довели его эти недоноски!..
Он ощутил, как нечто, с годами ослабевшее и затихшее вдруг шевельнулось в его душе…
- Что вы хотите сказать? – проговорил он, возбуждаясь он звуков собственного голоса. Как тепло, по-родному и трогательно звучал его голос в холодной комнате перед этой чиновной парочкой. - Может, мне еще представить вам справки из этих организаций, что… - он умолк, внезапно позабыв, что собирался сказать. – Вы… За кого вы меня принимаете?..
Однако волнение Гулама Гусейнли, слова, которые он произносил, подавляя проклятый комок в горле, не произвели на немцев никакого впечатления. Как ни в чем не бывало они продолжали смотреть на него с прежней невозмутимостью.
… От волнения или под влиянием собственных слов в глазах Гусейнли потемнело…
- Сколько уже времени вы обращаетесь со мной так, будто в чем-то подозреваете… Думаете, я не понимаю?.. Вы…
…И тут же почувствовал, как слезы приливают к глазам. Боясь, что не сможет сдержать их и расплачется при иностранцах, он вскочил…
… Стараясь не затеряться в душном, мертвом посольском здании, не растаять в этих беззвучных коридорах, не исчезнуть, как звуки шагов, поглощаемые коврами, он выбежал на улицу…
…Улицы были полны народа. Люди в легких одеждах прогуливались под звуки музыки, льющейся из уличных кафе…
… Тяжело дыша, он свернул за угол и вышел на площадь Фонтанов. Ему вспомнилось, что когда он со слезами на глазах вставал, то уловил боковым зрением или просто ощутил, как дрогнули губы одного из немцев, и на их бесстрастных лицах появилось некое подобие удовлетворения…
Кривляющиеся чиновники… Бог знает, сколько времени, сколько вот таких встреч они ожидали именно этого, признания им своего поражения…
«Совсем, как на войне», - подумал Гулам Гусейнли. Он закурил и решил больше не вспоминать об этом мучительном приеме.
Он бездумно шел по улице, машинально рассматривая лица и ботинки встречных…
И вдруг Гусейнли показалось, что туфли, в которые обуты люди, он видел в том самом немецком магазине. Все они сверкали, будто ботинки Вайсмана, и оглушительно скрипели…
Все вокруг были обуты в немецкие туфли… И он тоже в немецких башмаках… Сердце Гулама сжалось, ему захотелось поскорее оказаться дома и избавиться от этой обуви… Выбросив сигарету, он ускорил шаг.
Однако самое странное заключалось в том, что в этой удручающей ситуации что-то есть… - думал на ходу Гулам Гусейнли. – При всей своей подлости Вайсман в чем-то прав…

ХХХ

Неделю спустя Гулам Гусейнли написал в посольство на имя посла письмо, где подробно описал те издевательства и мучения, которым подверг его уполномоченный.
В конце следующей недели из посольства пришел ответ. Поверенная по делам культуры посольства фрау Зибек приглашала его для беседы.
Они поняли, с кем имеют дело… Эта мысль немного утешила Гулама Гусейнли. Письмо, полное литературных раздумий, серьезных аргументов не могло не оказать своего воздействия…
… В назначенный день он явился в посольство, заготовив заранее короткую, но содержательную речь о неуместной немецкой холодности и манерах, продемонстрированных Вайсманом и «Штраусом».
… У входа за круглым стеклом та же онемечившаяся служащая тихо говорила по телефону. Увидев его, она прервала разговор и произнесла:
- Слушаю вас…
- Меня пригласили на 13 часов, - с тайной гордостью сказал Гулам Гусейнли женщине, перед которой до сих пор вынужден был лебезить.
- Кто приглашал?..
- Фрау Зибек.
Женщина сняла трубку другого телефона, нажала кнопку и после короткого разговора на немецком повесила ее.
- Вы опоздали на четыре минуты, - сказала она. – Фрау Зибек занята. Вы можете обратиться с просьбой о повторной встрече…
… Гулам Гусейнли посмотрел на висевшие слева часы…
… Действительно, было четыре минуты второго…

Перевод М. Гусейнзаде

ОНА

Он резко дернулся, случайно коснувшись жестких волос жены, потом снова осторожно улегся, натянул одеяло на голову и с бьющимся сердцем замер. Хорош же я, здесь, под одеялом. В застывшем мозгу билась одна единственная мысль – он снова не может совладать со своим телом, оно не слушается его, сколько ни старайся – ничего не выходит. Оно – это мерзкое, проклятое тело, хочет Ее…
То ли от напряжения, то ли от духоты под одеялом сердце неистово колотилось в груди и, казалось, вот-вот разорвется. Ну, когда же это тело насытиться Ею?!. Впрочем, кажется, только лишь тело тянется к ней, с тоской подумал он. Да… с самого первого дня только тело хочет Ее. Хочет сначала ее ноги, потом шею… Нет, сначала шею, потом ноги…
Да в чем виновато мое бедное тело, думал он, обливаясь потом? Это все клетки, тысячи, миллионы подлых нервных клеток – они хотят Ее. Они довели его до такого состояния, разрушили его жизнь, отняли детей, жену, которую всегда любил… Это они свели его с ума. Маленькие негодяи…
И тут он почувствовал, как клетки снова коварно оживают. Они опять были голодны…
…Жена вздохнула, сердито заерзала в постели, потом вскочила, подхватила одеяло, подушку и, шлепая по полу босыми ногами, вышла, громко хлопнув дверью. И тогда он услышал, как за окном идет дождь…
…Странно, подумал он, дождь беспрерывно льет всю неделю…
Он слышал, как капли капают с потолка в ведро… Сердце еще продолжало бешено стучать, но сам он успокаивался, отбросил одеяло, подложил руки под голову, закрыл глаза и снова увидел Ее.
…Она стояла в конце полутемного коридора, болтала с кем-то и улыбалась ему. Он ощущал Ее запах и чувствовал, как у него кружится голова… Где-то шел дождь… Удивительно, дождь, кажется, не прекращается с тех пор, как они познакомились… Он идет днем и ночью вот уже два года… Потолок не выдержал и в самом центре дал трещину, похожую на ветку…
…Утром жена не стало завтракать с ними, возилась в других комнатах. Иногда казалось, она что-то вонзает в стены…
Он жевал, представляя злое лицо жены, и думал, что сейчас она, может, как раз пробивает головой потолок…
Дети сидели напротив с набитыми ртами, молча смотрели на него, словно жалели…
…Через несколько минут он был уже в двух кварталах от дома. Стоял под дождем рядом с Нею.
- Дорогая, ну хоть на часок… - молил он.
- Сегодня никак не получится.
Наверное, из-за пасмурной погоды лицо Ее казалось бледным и больным. И голос словно увял, под глазами легли тени, и смотрит на него откуда-то издалека. Как будто глаза Ее в тюрьме…
Проехавшая мимо машина обрызгала их грязью.
- Если мы не встретимся и сегодня, я сойду с ума… Ты понимаешь?! – заорал он чуть ли не на всю улицу, сжимая Ее локоть, потому что опять почувствовал: сердце вот-вот разорвется.
Она прикрыла глаза. Дождинки с ресниц медленно струились по щекам.
- Пойдем, родная, пойдем… пойдем, пойдем.
Он коснулся Ее лица: - Пой-дем…
Он все повторял и повторял это слово, пока оно не загрохотало в его мозгу. И тогда Она тоже произнесла его.
Вскоре они были уже далеко, в пустом доме, в грязной постели…
…Тело его стало теплым и расслабленным. Пульс ровным. Сердце билось размеренно, как часы.
И тогда его пронзила мысль: никуда ему больше не спрятаться со своим телом, и не будет этому конца, которого ждет он изо дня в день, из часа в час. Он может устать, а тело продолжит хотеть, тело может устать, но клетки не уймутся никогда… Короче, прав был мулла. Это и есть последняя точка. Здесь всему конец. И ему, и его семье, одним словом, всему.
…Сердце сжалось в тоске.
- Чем все это кончится?..
Это сказал Она. Она лежала на спине, положив голову ему на руку, и, не мигая, глядя в потолок, будто тихо пропела эти слова.
- Что?..
- Все это.
- Ничем.
- …
- Подождем еще.
- Чего?..
- Может, пройдет само по себе?..
- Но ведь не проходит…
- Да… не проходит…
- Ровно два года.
- Два, два года.
- Может, покончим со всем этим? – голос Ее дрогнул.
- С чем?..
- Со всем…
- Как?..
- Не будем встречаться.
- И что же из этого выйдет?..
- Не будем встречаться, все пройдет… Я как вижу тебя, у меня все внутри обрывается.
- Не выйдет, сто раз уже пробовали и оказывались здесь… Куда бы ты ни пошла, я приду туда…
- Не знаю, что я ищу в тебе. Если б знать, отняла бы, успокоилась.
- …
- Я устала…
- От чего?..
- …
…По его руке заструилось что-то теплое.
- Ты опять плачешь?..
- Да…
- Почему, милая?
- Не знаю…
Она прижалась лицом к его груди. Слезы, как из чашки, полились на него.
- Мне тоскливо без тебя… - совсем тихо произнесла Она.
Он наклонился, поцеловал Ее волосы.
- Я тоскую. Умираю, - повторила Она и заплакала тихо, а потом во весь голос. Он обнял Ее, стал целовать лицо, лоб.
Она успокоилась. Они молча лежали друг подле друга.
- Бог даст, все образуется, - проговорил он, ласково гладя Ее по голове.
- Как образуется?..
- Как все… Все где-то заканчивается, стихает, исчезает. Не может быть, чтобы и это не кончилось.
Воцарилось долгое молчание.
Оба надолго погрузились в свои мысли, в безвыходный лабиринт, где блуждали уже давно, пребывая в бессознательном состоянии.
- Ничего не кончится.
Это сказала Она.
- Тогда поженимся.
- Невозможно… Мы уже в тысячный раз возвращаемся к этому.
- Тогда я увезу тебя…
- Куда?
- Далеко.
- Найдут, куда бы мы ни делись.
- Не найдут. Едем в Иран, оттуда в Турцию…
- А дети?..
- Дети?!.
Он задумался. Перед глазами встали жена и дети. Обняв мать, они смотрели на него, что он ответит?
- Дети останутся с матерью.
Он поднял Ее за плечи, взглянул в распухшее от слез, изменившееся лицо.
- Все будет хорошо, - сказал он, потом обнял Ее, поцеловал и подумал, что уже тысячу раз произносил эти слова, и снова повторяет так, будто эта мысль только что пришла к нему…
Вечером он дремал перед телевизором. Тело казалось пустым, мышцы сладко ныли. Вдруг телевизор погас. Он вздрогнул, открыл глаза. Жена стояла перед ним, уперев руки в бока.
- Иди, спи в постели.
- Почему ты выключила телевизор?
- Не смотрел, вот и выключила.
- Включи.
- Не включу.
- Чтоб тебе…
Он зло оттолкнул жену, нажал на кнопку.
- Дал же бог сумасшедшего!..
От толчка жена налетела на дверь, треснуло стекло.
То ли от этой трещины, то ли от злобы, накопившейся за последние дни, лицо жены исказилось ненавистью.
- Прекрасно!.. – воскликнула она. – Одна трещина на потолке, другая – на двери. Ах, чтоб и в полу дыра разверзлась, полетело бы все к черту, избавились бы мы друг от друга!..
- Не каркай…
Жена ушла в другую комнату, снова чем-то стала ковырять там, потом бурей пронеслась в коридор, распахнула входную дверь, вернулась.
- Приведи ее завтра, пусть за твоими детьми смотрит, обед готовит!..
- Кого это? – Он хотел обернуться, посмотреть на жену, но ее хриплый голос уже звучал в коридоре:
- Сам знаешь.
Дверь захлопнулась. Он как будто очнулся. Было двенадцать ночи. Вышел в коридор. Снова лил дождь. Громко стуча каблуками, жена шла по темной пустынной улице.
- Погоди, куда ты на ночь глядя?
Жена оглянулась, сунула руки в карманы плаща и ответила:
- Умирать!..
…Он мгновенно замерз. Плотно закрыл дверь, вернулся в комнату, зарылся в самую глубину кресла.
Сидя перед телевизором, щелкал костяшками пальцев, размышляя – куда могла пойти эта курица, его жена. И вдруг словно увидел себя со стороны. Сидит тут, как дурак, и думает, куда это уехала среди ночи его жена в неизвестной черной машине.
В отчаянии он схватился за голову.
До чего довел себя?!. Никого не хочет видеть, ничем не интересуется, друзей забросил, с родней давно не встречался, семья на грани развала, диссертация покрылась густым слоем пыли…
Это Она отняла его привычную жизнь.
И ему явилось Ее грустное лицо. И снова оборвалось сердце, ослабели колени… Он стиснул лицо в ладонях и, глядя на черный квадрат неба, виднеющийся в окне, взмолился: «Господи, помоги мне…», а потом долго слушал шум дождя на пустынной улице, и казалось ему, будто он начинает что-то понимать.
- Господи, научи меня…
- Мама!
…Кажется, проснулся сын.
Шаркая тапочками, он прошел в спальню.
Мальчик стоял на постели, тер кулаками глаз и виновато смотрел на него.
- Где мама?
- Зачем тебе мама? Спит.
- У меня живот болит.
- Иди ко мне на ручки.
- Не-ет… - мальчик не договорил и от смущения еще сильней стал тереть глаз… Тут он почувствовал запах и ему все стало ясно.
Чтоб не испачкать рук, он подхватил мальчика подмышку, будто полено, потащил в ванную, там, ощущая приступы рвоты, раздел сына, отмыл. Сын, видя, что отца тошнит, еще больше смутился, снова спросил:
- А где мама?
…На рассвете он замерз и проснулся. Дождь все продолжался. Передачи давно закончились и телевизор, устав, видно, гудеть, бессильно пищал…
…Дальше шел чистый лист… Как будто здесь все и закончилось…
…Маленькие искры стрелами пронзили тело.
…Что же он должен был писать дальше?!. И вообще, для чего он пишет все это?!. Может быть, потому, что ни до сих пор, ни после этого ничего больше не произошло?.. Он потер морщинистый лоб – что же все-таки было, кроме этого?..
Бесчисленные лица, голоса застолья, кипы бессмысленных бумаг, подарки, детали машины, безденежье, много денег…
Он стиснул голову руками.
Сейчас отсюда, из этой тихой, полутемной комнаты все казалось очень маленьким, шумным и бессмысленным, будто всю свою жизнь он бежал по орущему, переполненному людьми стадиону. Так, на бегу и вырос, потолстел, покрылся морщинами, поседели брови, ссутулилась спина. И, вконец обессиленный, он с трудом дотащил свою жизнь до этой комнаты.
Передышкой было только это писание. Он помнит все… Каждое слово, каждый звук… И снова ему явилось Ее лицо. Она глядит на него расширившимися глазами и повторяет: «Я тоскую без тебя…»
…Он отшвырнул ручку и встал. От волнения или от резкого движения острая боль не дала ему разогнуть спину. Опершись о спинку стула, он осторожно выпрямился.
Проклятая старость…
Доплелся до дивана, сел, отпил глоток воды и откинул голову.
…Шел дождь.
А может быть, написать все, как было?!. Как превратил он страстную любовь в физиологическую потребность, как увидел при свете дня на Ее лице множество веснушек, морщинок, прыщиков… Как долго мучился потом от стыда за свою омерзительную любовь, глупые признания, минуты слабости…
Ужас охватил его…
…Как же можно написать об этом?
…Дождь перешел в ливень, громко стучал в окно. Поднялся ветер, сотрясая стекла.
Такая же погода стояла и в тот день… да… точно такая…
…В белой больничной палате с белыми кроватями никого, кроме нее… Ее посиневшая рука была перевязана, из капельницы в вену стекала какая-то жидкость…
…Он сел на Ее кровать. От большой потери крови лицо Ее было прозрачным, губы сухими и бесцветными, бессмысленно глядя в потолок, она молчала.
- Зачем ты сделала это?..
- …
- Ты рада, что я пришел?..
Она лежала неподвижно, потом медленно повернула голову и спокойно посмотрела на него.
- Почему ты молчишь?.. Хочешь, я уйду…
- …Нет…
Она произнесла это, не раскрыв губ. Казалось, глазами.
Он погладил Ее руку. Рука была нежной и теплой, как крыло птицы...
- Как ты теперь?..
Она продолжала молча смотреть на него, потом совсем тихо произнесла:
- Я тоскую без тебя…
Он поцеловал Ее руку, прижался к ней щекой.
- …Я тоскую без тебя... – На этот раз Ее голос прозвучал отчетливее. – Тоскую… очень тоскую… - повторила и умолкла, но вдруг Ее словно прорвало. Она простерла к нему руки, утыканные иголками, и заплакала:
- Тоскую… без тебя… тоску-у-ю… - это походило на вой неведомого животного…
…На Ее крик сбежались врачи, медсестры, они держали Ее, пытались успокоить, но все было напрасно. Из раненных рук на постель потекла кровь, ситцевая рубашка была разорвана в клочья… Один из врачей кивнул, чтобы он уходил…
Он шел выложенными мрамором, пахнущими смертью коридорами больницы и сквозь грозу слышал Ее полный боли голос:
- …Я тоскую… я тоскую без тебя…
Этот голос он слышал и во дворе больницы, и на переполненных улицах, и дома… И когда Ее несли хоронить…
…Сверкнула молния, раздался оглушительный гром.
…В глазах стояли слезы…
…Со стуком открылась дверь.
- Папочка?! – Дочка поманила его в другую комнату. – Можно тебя на минутку?..
Он с трудом поднялся и, держась за все еще болевшую поясницу, вышел в соседнюю комнату.
…Дочка, зять, сын, внучки, увидев его, хором закричали:
- Поз-драв-ля-ем!.. – и захлопали в ладоши.
Жена внесла торт. Руки ее похудели, кожа обвисла.
- Что смотришь?! – закричала она. – Поздравляем с семидесятилетием!
А потом, целуя своих домочадцев, он подумал, что вместе с ними убил Ее… Скольких же людей осчастливила смерть одного?!.
…Весь вечер, чем громче гремел гром, тем веселей становились они, со спокойными лицами о чем-то бесконечно болтали, иногда злили его громким смехом.
…Он осторожно поднес чашку к губам, но выпить не смог… В груди словно разорвалась молния, и теперь гром загрохотал прямо в нем, сотрясая тело изнутри…
…За стеклом окна из глубин черной грозовой ночи кто-то грустно смотрел на него. Постепенно лицо это становилось все больше, черты его – яснее… Это была Она… Такая, как тридцать лет назад… лицо было бледным. Она слегка шевелила губами, словно что-то пыталась сказать… А потом он услышал ее голос. Она говорила шепотом, чтобы никто не услышал.
- …тоску-у-ю… - повторяла она, - …тоскую без тебя…
Не выпуская чашку из рук, он на ватных ногах подошел к окну, автоматически поставил чашку на подоконник, повернул задвижку…
…Яростный ветер тут же ворвался в комнату, взметнул к потолку занавески, скатерть пошла волнами, сбросила посуду на пол, все смешалось…
…А старик стоял у окна, тело его покачивалось от порывов ветра, лицо повлажнело от дождя, прищурившись, сквозь стену воды и ураган он смотрел во тьму…
…Тяжелая, старинная люстра качнулась от порыва ветра, сорвалась с потолка, с грохотом упала на стол и разбилась вдребезги. Все вокруг закричали…
Кто-то оттолкнул его от окна, уложил на диван, оконные створки закрыли, все успокоилось…
Потом, кажется, жена пришла из соседней комнаты со свечей, встала перед ним, наклонилась с испуганным лицом, о чем-то спросила… Остальные тоже, будто вампиры, собрались вокруг дивана, обступили и при свете свечи склонили к нему свои неотличимые лица.
Он хотел что-то сказать, синие губы бессильно шевельнулись:
- …Тоскую… - произнес он или почудилось… Это сказала Она…

СМЕРТЬ ЗАЙЦА

Один из кроликов умирал. Глаза его угасали, зрачки помутнели, он тяжело дышал, уткнув мордочку в землю.
Из-за кустов торчали кончики ушей второго кролика. По их подрагиванию можно было догадаться, что он опять бессмысленно смотрит в одну точку и что-то непрерывно «молотит».
…Она подтащила безвольно лежащую кроличью головку к миске с водой в надежде, что зверек попьет. Кролик принялся жадно лакать, но вдруг поперхнулся, уронил голову и, кажется, перестал дышать.
- Что же теперь с ним делать?.. – озабоченно спросил муж и посмотрел на нее, будто это она убила зверька.
…Иса-киши выплюнул окурок, носком сапога вдавил его в землю.
- У кроликов нельзя держать самцов вместе с самками. Один всегда умирает.
- Который?..
- Чаще самец.
- Почему самец?..
Муж нахмурился, ее вопрос показался ему неуместным. А Иса-киши, словно и не услышал вопроса – сунул руки в истертые карманы выцветших от солнца брюк и, ссутулившись, пошел к воротам. Там он замедлил шаг.
- …Голуби здоровей… - сказал и вышел.
Муж осторожно, двумя пальцами приподнял и уронил белую кроличью лапку, потом выпрямился и хрипло сказал:
- Умирает…
Кролик прерывисто задышал, мелкая дрожь била его маленькое теплое тело.
…К вечеру кролик умер.
Муж выкопал в дальнем углу сада ямку и похоронил его там.
Ночью ей снилась смерть кролика. Только приснившийся кролик был крупней. Внезапно он ожил, встал на задние лапы, положил передние ей на плечи, широко раскрыл пасть, так что было видно его горло, и зевнул так сильно, что едва не всосал ее, как пылесос, в свою огромную, похожую на пещеру, пасть…
…Утром во время завтрака второй кролик сидел перед верандой. Он снова что-то жевал и испуганно смотрел на них, будто понимал, о чем они говорят.
- Интересно, самец умер или самка?
Муж, прищурившись, взглянул на кролика:
- А какая разница?
- Этот похож на самца.
Муж поморщился, как от солнца.
- Чем?
- Усы у него.
- Причем тут усы, как будто у крольчихи нет усов?!.
Аккуратно намазывая масло на хлеб, она невозмутимо сказала:
- Может, купишь еще одного?!.
- Такого же?..
- Я хочу сказать – надо узнать, самец это или самка…
- Как?
Завтрак так и остался не столе. Супруги бегали по винограднику, безуспешно пытаясь поймать кролика.
- Странно… - говорил чуть позже муж, ведя на скорости машину по узким улицам Мардакян. – Очень странно.
- Что странно?
- Что он умер… В первый раз слышу, что самца нельзя держать вместе с самкой.
Запавшие глаза мужа смотрели куда-то внутрь…
Со вчерашнего дня лицо его вообще очень изменилось. Под глазами появились круги, щеки побледнели.
Вечером, едва приехав на дачу, дети подняли рев. Потом долго приставали к отцу, чтобы он показал, где похоронен кролик. Притащили туда камней, нарвали гроздьев винограда и соорудили маленькое надгробие.
Ужин прошел печально. Дети с умными лицами ковырялись в тарелках с остывшей вермишелью.
Муж ел хмуро, быстро, глотал куски, почти не прожевывая. Лицо его побледнело еще больше. И снова казалось, что он чего-то ждет, словно кролик опять умирает совсем рядом с ним.
- Говорила я тебе – не нравится мне эта клубника.
- Какая клубника?.. – муж вздрогнул, оторвался от своих мыслей.
- Какой ты в тот день кормил кролика.
- Я и сам ел ее.
- Ты же не кролик.
- Если клубника плохая, не имеет значения – человек ее ест или кролик.
- Имеет.
- Не имеет! – Закричал вдруг муж, хлопнув рукой по столу. – Иса тебе ясно сказал, самца и самку вместе не держат!.. Кто-то из них всегда умирает…
- Кто?..
Муж не ответил ей, резко оттолкнул тарелку и вышел из-за стола.
- Что творится?!. Вот умри я, ты и бровью не поведешь…
Проклиная кролика, муж быстрыми шагами скрылся в глубине сада и до глубокой ночи не возвращался.
…Второй кролик выглядывал из-за кустов, пошевеливая розовыми ушами.
…Среди ночи их разбудила младшая дочь. Она сидела в постели, терла глазки и плакала.
- Чего ты хочешь?..
Девочка, не отвечая, продолжала плакать.
- Хочешь пить?..
Та отрицательно замотала головой.
- Может, пописать хочешь?..
Она опять отказалась.
- Или тебе жарко?..
- Не-ет…
- Почему же тогда плачешь?..
Но на все вопросы дочка продолжала отрицательно мотать головой. Муж посмотрел на нее покрасневшими спросонья глазами и закричал:
- Да чего же ты хочешь?..
Девочка вздрогнула, перестала плакать и жалобно ответила:
- Чешется…
…Назавтра было воскресенье, и потому погода стояла пасмурная. После смерти кролика казалось, что поблекла зелень в саду, листья посерели, завяли. Второй кролик одиноко выглядывал из пыльной травы, и на морде его читалось сиротство.
Во дворе мозолила ей глаза куча скопившегося за неделю грязного белья. Белье уже сморщилось и выглядело совершенно неприлично, даже невозможно было поверить, что совсем недавно ты надевал эти вещи на себя…
…Муж в дальнем углу сада с сигаретой во рту нервными движениями разрыхлял почву под деревом. Иногда он вонзал лопату в землю и оглядывался в ее сторону. Он молчал, и по лицу его было видно, как он зол и устал.
Наконец, отшвырнув сигарету, муж сел на землю, снял рубашку и обмотал ее вокруг головы.
- Может, на обед приготовишь кюфту?
- Чем закрываться рубашкой, лучше пересядь в тень.
- Мне здесь нравится.
- Голову напечет. Солнце все-таки выглянуло…
Рубашка закрывала лицо мужа.
- Все отлично…
- Что отлично?..
- Все.
Они замолчали, со двора Исы слышно было, что по радио передают концерт мугамов.
- Больше всего на свете я ненавижу три вещи, - сказала она. – Жару, мугамы и кюфту…
- Все отлично, - донесся из-под рубашки голос мужа.
Она подошла и села напротив. Но даже теперь лица мужа не было видно. Поэтому, заглянув под рубашку, она сказала:
- …Хоть ежика найди…
- Зачем тебе еж?..
- Чтобы кролик не скучал.
Муж вскочил, отряхнул брюки.
- Что мне еще найти?!. А танцовщицы «живота» тебе не надо?!.
Она думала о другом, поэтому последних слов мужа не поняла.
- Зачем нам танцовщица?
- Развлекать кролика…
…Обед был пересолен. Муж попробовал, еле выдавил из себя улыбку и вежливо заметил:
- Пересолен.
Дети вообще есть не стали. Они пожарили яичницу, забрызгав маслом всю кухню, а потом передрались, опрокинули сковородку.
- А что у нас на ужин? – донесся из комнаты голос мужа.
…Ужинать по обычаю они пошли в столовую, недалеко от дачи.
…Стол к их приходу был накрыт особенно торжественно. Как всегда, они сидела друг против друга.
- Хочешь икры?
- Нет.
- А лобио?
Она безразлично пожала плечами.
Муж резко поставил на стол протянутую ей тарелку с лобио, отодвинул ее к прочим закускам.
Старшая дочка задела рукой фужер с лимонадом, зеленая жидкость залила белоснежную скатерть.
Муж с такой злобой посмотрел на девочку, что та поджала губы и, чтобы не расплакаться, вышла умыться.
- Почему ты так посмотрел на нее? Ведь она не нарочно.
Муж сделал вид, что не слышит ее, спокойно ел салат. Ужин продолжился в молчании.
- Почему ты не ешь? – вдруг спросил муж, отложив вилку. Он с трудом проглотил большой кусок и смущенно посмотрел в ее пустую тарелку.
- Я ем.
- Что ты ешь?
- Рыбу.
- А рыбы тебе не жалко, а?
Она взглянула в запавшие, сузившиеся в течение всего одного дня глаза мужа.
- Чего ты хочешь от меня? – она почувствовала, как дрожит ее голос.
Муж нервно пожал плечами.
- Я?! Ничего… А ты… Если тебе дать волю, ты сорок дней и ночей будешь оплакивать этого кролика.
Она слушала мужа, а слезы текли по щекам на шею, оттуда - на грудь.
Карие зрачки мужа расширились, почернели.
Он долго молча смотрел на нее, а потом спокойно спросил:
- Только не говори, что плачешь о кролике!..
Она отрицательно качнула головой.
- Почему же тогда ты плачешь, скажи на милость? Может, все-таки ежика поймать, чтоб ты не грустила?
Она пыталась сдержаться, но слезы все текли против ее воли.
- Что ты молчишь?! Говори. Поделись своим горем. Расскажи, как тебе плохо живется. Как тоскуешь, вянешь, умираешь. Что тебя от всего тошнит. Что глаза у тебя болят, когда ты видишь меня, да и дети вечно путаются под ногами, мешают…
Муж говорил спокойно и размеренно, словно врач. Как будто долго репетировал эту речь.
- Отстань, мне не хочется разговаривать.
- Конечно, не хочется… да и кто мы такие, чтоб удостоиться беседы с вами?
- Я спать хочу…
Это сказала младшая дочь, хитро поглядывая на сорящихся родителей.
…Далеко за полночь она сидела на веранде, смотрела на темные деревья, беззвездное небо, слушала шелест дождя. Спать не хотелось. Грустный шум дождевых капель напомнил ей давно знакомую, такую же грустную песню. Она стала тихо напевать ее и почувствовала, как на сердце становится легче. И тогда она уронила голову на руки и заплакала, одновременно пытаясь понять, почему плачет, но не понимала.
Из дома послышался виноватый голос мужа:
- Иди спать, простудишься, дождь ведь…
Потом и он вышел на веранду, сел рядом, положил голову ей на плечо, наверное, он снова жалел ее.
- Почему ты не спишь?
- …
- Тебе не холодно?
- Нет.
- Свет зажечь?
- Нет.
Муж встал и по дороге на кухню спросил:
- Хочешь арбуз?
- Нет.
- Так чего же ты хочешь? – закричал он срывающимся голосом
- Ежика… - ответила она и отвернулась, чтобы муж не видел ее слез.

Мамед взвел курок пистолета, раздался щелчок, пуля заняла место в стволе одновременно с этим щелчком, у него остро заныл зуб с левой стороны, будто пуля вошла не в ствол, а прямо вонзилась в этот зуб. Он протянул пистолет жене.
- Стреляй…
…Но ни этот щелчок, ни мертвенный цвет пистолета не смягчили каменного выражения на ее лице. Даже не побледнев, она прежним тоном спросила:
- Почему это я?..
И то ли от равнодушного тона жены, то ли от боли в зубе, которая разошлась по всему телу, рука Мамеда дрогнула, он опустил приставленный к виску пистолет.
- Я не могу… - проговорил он и другой рукой схватился за зуб, боль в котором невыносимо вонзалась в мозг. Мамед произнес это так жалобно, словно это не он несколько минут назад с криками бросался душить жену.
Наверное, и зуб заболел от этого его рева.
Но даже когда он с криком набрасывался на жену, лицо ее оставалось таким же спокойным. И сейчас она смотрела на него с прежней холодностью.
- Не понимаю, это ты хочешь умереть или я?..
И от голоса жены, казалось, пахло металлом. Или это пахли руки Мамеда, долго сжимавшие пистолет? Или это был привкус во рту от запломбированного позавчера гнилого зуба? Седой стомотолог с белым лицом, в белом халате, сам похожий на клык, ковырялся в зубе, пломбируя его.
- Зуб сгнил, умер, - сказал он с бесстрастным лицом.
С тех пор зуд отвращения охватывал его при мысли о том, что он носит во рту маленького мертвеца.
Вот и сейчас он ощутил этот зуд.
Стоило взглянуть на лежащую рядом в постели жену в розовой ночной рубашке, увидеть ее шею, тонкие черные брови, черные глаза, в глубине которых вспыхивали пугающие его искры, как зуд, словно током, пронзал его насквозь.
А жена все так же, не мигая, со спокойным лицом смотрела на него. Смотрела, будто не пистолет сжимал Мамед в руке, а было это просто продолжением руки в форме пистолета…
Мамед глядел на застекленную дверь спальни и думал, врезаться бы в это стекло, проломить голову, изувечить лицо?.. Или облить комнаты бензином и все разом поджечь?!.
Злоба сжала его горло, он прижал пистолет ко лбу жены.
- Тогда я убью тебя…
Кажется, глаза женщины чуть дрогнули, расширились, уголки губ слегка разошлись.
Но в тот же миг жена снова превратилась в труп и мертвым голосом сказала:
- Убей…
И тогда каким-то крошечным уголком сознания Мамед понял, что вот это мертвое выражение на лице жены он не убьет, даже убив ее самое.
Жена выжидательно посмотрела на него и устало вздохнула.
- Ну, сколько можно?!. – проговорила она с презрением и отвернулась к стене.
- Будешь спать – потуши свет…
…Всю ночь Мамед не сомкнул глаз. Ощущая ежесекундно, как ноет зуб, он вспомнил мать, бабушку, сестер, всех женщин и девушек, которых знал с тех пор, как родился на свет. И странно, все эти женщины были ему такими же родными, как мама, бабушка или сестры. Даже слишком родными, думал он, чувствуя, как боль отдает уже в левый глаз. А жена, с которой он пятнадцать лет прожил под одной крышей, спит в одной постели, так и не стала ему родной. И не только не стала, но… (когда в мыслях о жене Мамед доходил до этого места – у него замирало сердце от какого-то неведомого, страшного чувства) … даже чужой жена для него не стала… Вокруг него были сотни, может, даже тысячи чужих людей. Но… (к этому Мамед пришел после долгих размышлений) …жена, кажется, вообще не была человеком…
Здесь Мамед, как обычно, ощутил сильное сердцебиение. Так же сильно билось у него сердце вчера, когда ему делали укол в десну.
То, что жена не человек, Мамед понял два года назад, когда в один из обычных дней обедал с ней на кухне. В тот раз после какого-то бессмысленного спора жена молча, со злобой посмотрела ему в глаза, ее черные зрачки так расширились, что, казалось, белки исчезли вовсе, и Мамед не успел даже испугаться, но почему-то рот его наполнился слюной. С тех пор он ловил себя на том, что не хочет оставаться с женой один на один.
А однажды, смертельно испугавшись этого взгляда, он ее избил. Повалил на постель, сдавил ей голову, как луковицу, ощущая руками эти большие, черные глаза, от которых всегда по телу проходил озноб, а рот наполнялся слюной. И все мял, мял и мял ее лицо, чтобы выдавить черноту этих глаз, смягчить их выражение. После этого жена месяц пролежала с сотрясением мозга. Она стонала, зрачки ее подрагивали и, казалось, говорили:
- Я брезгую тобой… - С тех пор Мамед понял, что побоями жену человеком не сделаешь.
…От воспоминаний Мамеду стало совсем тоскливо, сон пропал окончательно. Он ворочался в постели, привыкшими к темноте глазами смотрел на спящую жену и думал. «Брезгуй, брезгуй… так, брезгуя, и умрешь…» Наконец, он с трудом все-таки прикрыл веки и, чтобы уснуть, принялся в уме считать от ста до одного. И заснул. А во сне, рыдая, хоронил жену…
…Черный мраморный бюст, на который он копил деньги еще при жизни жены, хорошо передавал всю ее красоту… Бюст был слишком велик, поэтому на могилу его установили с помощью крана… Люди, толпясь вокруг, восхищались памятником, а Мамед заходился в рыданиях… Он тоже был среди этих людей, тоже кружил вокруг величественного бюста… и плакал…
…Собравшиеся успокаивали его, с печальными лицами что-то говорили о смерти, утешали и никто… никто не знал истинной причины горьких рыданий Мамеда, никто не знал его истинного горя… и не узнает… Эту тайну Мамед унесет с собой в могилу…
…Проснувшись утром, Мамед увидел, что пистолет так и лежит на тумбочке около кровати…
Жена до ухода на работу убрала в комнате, застелила свою постель, даже стерла пыль с тумбочки, где лежал пистолет.
Удивительно только, что она не убрала его на место.
…Мамед взял пистолет, повертел его в руках. Курок так и остался взведенным с ночи. Он высыпал патроны в ладонь, проверил патронник, хотел спрятать пистолет в настенный шкафчик в коридоре, но передумал, снова взвел курок и положил пистолет обратно на тумбочку. Когда он одевался, больной зуб выстрелил маленькой молнией, словно хотел сказать: «…я еще не умер, дружок…» и, чувствуя, как от страха рот наполнился слюной, Мамед понял, что ему снова придется идти к этому, похожему на клык, стоматологу.
…Позже, когда стоматолог чуть ли не с головой залез в его рот, он сидел и упорно думал, каким образом убьет жену…
Боль все усиливалась, уменьшая решимость Мамеда, ему уже было жалко и себя, и жену. Врач ковырялся в зубе, а Мамед изо всех сил душил женщину подушкой… Она птицей билась под этой тяжестью, потом постепенно замирала… А Мамед смотрел на нее и горько рыдал. И мертвая - жена оставалась красивой…
…Представив себе эту картину в подробностях, он еле сдержался, чтоб не оттолкнуть врача и завопить «но почему?.. Почему?..» Но вместо этого на глаза навернулись слезы и пара слезинок, скатившись по щеке, капнули на пахнущую лекарством руку врача.
Тот удивленно посмотрел на Мамеда, поправил сползшие на кончик носа очки и смущенно пробормотал:
- Вроде бы не должно болеть…
…Когда Мамед уходил от стоматолога, боль терзала уже все его тело. Он шел и ощущал ее в ступнях, чувствовал, как болят глаза, и даже сердце билось и ныло, точно зуб под левой щекой. Казалось, от гнилого корня проклятого зуба по всему телу протянулись побеги.
…Поднялся ветер. Прикрыв щеку воротником пиджака, Мамед с трудом преодолевал сопротивление ветра. Тот швырял пригоршни пыли в его и без того изнемогающее от боли тело, а Мамеда не оставляла мысль – что же он говорит?!.
Почему это он должен убивать жену?!. Только потому, что она не любит его?..
Допустим, не любит, ну и что с того?..
Под ужасающие завывания ветра Мамед вспоминал отвратительную вчерашнюю сцену, то, как он размахивал заряженным пистолетом, и готов был сгореть от стыда. Несколько дней назад в подобной же «сцене с пистолетом» жена, зло прищурившись, сказала ему:
- Ты хотя бы оружие уважал… - Но именно с того дня Мамед потерял к пистолету всякое уважение. И вдруг ужас ознобом пронзил его тело. Ветер с воем уносил его куда-то от пистолета… вида мертвой жены… тихой, прохладной спальни… в неведомое, страшное, чужое место. Вой ветра, боль во всем теле мешали Мамеду понять, где он очутился. Он лишь отчетливо понимал, что отсюда ему обратной дороги нет…
…Домой он приплелся под вечер. Туфли жены стояли у двери. Из кухни доносился звук телевизора.
…Он разделся в коридоре и тихо прошел в спальню. Включил свет, и сердце его оборвалось. Проклятая «молния» из зуба вновь выстрелила прямо в мозг.
…Пистолет все еще тускло поблескивал на тумбочке… Жена после работы переоделась здесь. Платье валялось на кровати, часы и серьги лежали перед зеркалом.
…Он взял пистолет, поискал глазами, куда бы спрятать.
- Что, не пригодился?..
…Жена стояла в дверях и, уперев одну руку в бок, устало смотрела на него.
- Почему же?!. – проговорил Мамед, то ли от смущения, то ли от страха поглаживая пистолет.
Жена взглянула на него со странной усмешкой и вышла. Стыд опять пронзил его до корней волос. Он осторожно положил пистолет на прежнее место.
…За ужином жена выглядела усталой и озабоченной. Ела она неохотно, видно было, что не разбирает, что ест.
- Жуй тише, - бросила она младшей дочери, не отрываясь от телевизора.
Старшая ела, поглядывая прищуренными глазами то на Мамеда, то на мать.
- В чем дело? – спросила у нее жена.
Девочка, растерявшись, пожала плечами.
- Ни в чем… - И вдруг полными слез глазами, словно от неожиданной пощечины, посмотрела на отца.
Мамед думал: «Наверное, сейчас и у детей рот полон слюны… Наверное, она и детям говорит взглядом «я брезгую…»
…Он жевал и чувствовал, как кусок у него во рту растет, а еды в тарелке все прибавляется.
Отложив вилку, Мамед встал, ушел в спальню и, не зажигая света, лег в постель…
…И опять жена бьется в его руках… А он, сжимая одной рукой ее нежное горло, другой медленно водит бритвой… Горячая кровь течет по рукам, жгучие слезы капают из глаз… Истекая кровью, жена слабо, как птица, трепещет в его руках…
…На кухне выключили телевизор… Жена вошла в спальню, зачем-то зажгла свет.
- Ну что? – спросила, кивнув в сторону пистолета. – Стрелять не будешь?
Она проговорил это, странно растягивая губы. Неужели возможная смерть Мамеда ее слегка тревожила, или же она окончательно возненавидела его? Если так, она совершенно права, подумал Мамед. Нельзя через день грозить самоубийством.
- А что? Это очень нервирует тебя?.. – вяло спросил он, подложив руки под голову, и посмотрел на жену.
В розовой ночной рубашке она легким шагом приблизилась к зеркалу, села спиной к Мамеду и, плавными движениями расчесывая волосы, ответила…
- Это ты нервничаешь, а не я… - И впервые в жизни Мамед услышал, как дрогнул ее голос.
- Может, ты думаешь, я боюсь смерти?..
При слове «смерть» зрачки жены увеличились.
- Кто не боится смерти?!. – ответила она.
Мамед сел в постели, взял пистолет и, глядя на отражение жены в зеркале, подбросил его в ладони. Потом поднес ствол к виску и спокойно взглянул на женщину.
Так, сидя с прижатым к виску пистолетом, Мамед почувствовал, как облегчение разливается по всему его телу, потому что жена изменялась в лице прямо на глазах, вот обозначались тени под глазами, задрожали крепко сжатые губы, казалось, она вот-вот рассплачется…
Если б я не разрядил пистолет, мстительно думал Мамед, после такого зрелища ее мучений можно было бы и умереть.
…Он опустил палец на курок и равнодушно спросил:
- Ну что? Стрелять?..
…Жена словно не слышала его, зрачки ее вновь стали огромными, прижав руку к губам, она неотрывно смотрела на мужа. Вдруг лицо ее привычно окаменело, и она произнесла металлическим голосом:
- Стреляй… - Потом поднялась, обернулась к Мамеду и новым для него, командным, мужским тоном выкрикнула:
- Стреляй, говорю!
…От ужаса ли, от удивления или от очередной вспышки «молнии» из зуба, рука Мамеда дрогнула, палец нажал на спуск…
…Грохот выстрела ворвался в мозг, и одновременно с этим из черепа все вышибло… тело рухнуло на кровать, уставив безглазое лицо в потолок…
…Затаив дыхание, не мигая, смотрела жена на Мамеда, на ослепительную кровь, стекавшую из разнесенного виска на белую подушку. Словно проверяла – жив он или умер… Потом тяжелыми шагами подошла к окну, распахнула его, вдохнула полной грудью, глядя на застывшие деревья, беззвездное небо и снова…
…И снова вспомнила она те ночи много лет назад. Когда муж не являлся домой, и она, замерев у окна, выла по-звериному, плакала; вспоминала кошмары, которые снились теми ночами, как превращается в маленького коричневого совенка, задыхаясь, летит по городу, машет беззащитными крыльями, заглядывает в полутемные окна, ищет мужа, а вместо него видит в окнах полные холодящей тоски картины…
…Небо, как и тогда, было беззвездным, а деревья мертвыми…

НА ИЗЛЕТЕ.

А. МАСУД








Происшествие с загадочным убийством в двух частях.





Действие происходит в наши дни, в одном
из кварталов близ центра города...






Участники происшествия:


Писательница - женщина средних лет, лауреат Нобелевской премии

Старик - бывший номенклатурный работник, многолетний
пенсионер.

Родственник - двоюродный брат Старика из далекого села – 70 лет

Cаида - внучка Старика, близкая подруга и ровесница Писательницы

Хадиджа - покойная жена Старика – пожилая женщина

Гафар - покойный шофер Старика – средних лет

Чиновник - покойный; номенклатурный работник более высокого
ранга, работавший в одно время со Стариком – зрелых лет

Гость - сам Азраил в облике сотрудника компании «Бармек» -
неопределенного возраста

Врач - безымянный Ангел в образе врача «Скорой помощи»


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ





Полутемная комната. Все вокруг завалено толстыми, пыльными папками. С одной стороны в комнате виднеется небольшой письменный стол, с другой - старая железная кровать. На кровати лежит умирающий Старик. На низеньком столике у кровати, в стакане с мутной водой виднеется зубной протез Старика, лекарства, тарелка, очки, старые газеты, чуть в стороне от столика сидит на стуле, сложив на груди руки, задумавшийся Родственник. Шум ветра волчьим воем кружит по комнате.

Старик: (задыхаясь, в бреду кому то тихонько) ...Вон он, там... в подвале... Спускайся... Спускайся вниз, говорю!.. Почему здесь так темно?.. Ах во-он он, смотри… он там... в самом низу... Видишь?.. Не видишь?.. Да вот же он, у тебя перед глазами!.. Такую огромную дверь не видишь?.. Тьфу!.. Давай сюда ключи!.. Отдай ключи ему!.. Ну, поторопись, время идет. Придет кто... Что, не открывается?.. А ты крутани его... крути-крути... Во-от так... Ну, что?.. Опять не открылась?.. (вопит и падает в обморок)

Поднявшись со стула, Родственник подходит, склоняется над Стариком, проверяет его пульс, припав ухом к груди, слушает дыхание, достав из кармана зеркальце, подносит ко рту Старика и снова возвращается на свое место.
Скрип двери... Шум ветра снаружи усиливается. Из темного коридора вначале доносится необычный звук телефонной трели. Вслед за этим появляется Писательница.

Старик: (бредит с закрытыми глазами) ...Опять идет... Идет... (кричит) Иде-ет!.. Вон, смотри... как глаза сверкают?! Опять, как ястреб, летит... по мою душу... (кричит) Не впускайте!.. Ради Бога, не впускайте!.. (обессилено) ...Не впускайте... молодцы... старцы... Чудища безобразные кругом повылазили...

Писательница на на какое-то время останавливается, как бы прикидывает что-то в уме, далее тайком, воровато входит, на цыпочках проходит через комнату, вожделенно протягивает к папкам руку.

Родственник: (гордо, к зрителям) Из Сабира... (глядя на Старика) Эх, мучитель ты наш, а ведь был ума палата! Жаль, братец, жаль!.. Жаль эту голову, что скоро...

Старик: (бредит) ...скоро... скоро... скоро… А скоро ничего... Ничего не будет... (вдруг агрессивно кому то) Что стоишь, как баран?!.. Не видишь ее?!.. Не видишь, как идет?.. Хватайте ее!.. В темницу!.. В камеру!.. В 463-ю!.. (задыхалсь) ...Что без окон... (с полным коварства наслаждениемем) …в мрачную... душную темницу... И каждый час... заливайте пол водой, чтобы... (омерзительно смеясь) …льдом покрылся он... Чтобы ноги ее, замерзнув, усохли, как дро...ва...

Пока Старик бредит, Родственник, поднявшись осматривает углы, заглядывает под кровать, оглядывается кругом, и натыкаеться на Писательницу.

Родственник: Ой?!.. Как хорошо, что пришла, доченька!.. Состояние его ухудшилось...
Писательница: Ухудшилось?.. (Приблизившись к Старику, вглядывается в его лицо) Да, ухудшилось… (зрителям тихо) Вот, опять заигрывает… Опять узнал. Притом с закрытыми глазами. И в прошлый раз я совсем тихонько вошла, на цыпочках... И тогда он понял, что это я. Как, откуда он это узнает, ни как не понимаю...
Старик: (будто в бреду) ...Несчастная, да что ты знаешь вообще, чтобы знать и это... Это!.. Этому нас в свое время учили. Так же, как учили распознавать людей по запаху... (возбужденно) Мы!.. Прошли эту школу!.. (задыхаясь) Вот... к примеру, как только... я начинаю задыхаться... как только внутри живота чувствую резь… так, будто кромсают меня на куски... то знаю, ты где-то рядом...
Родственник: (горделиво) Как говорит-то, а, братец! (зрителям) Хоть и при смерти, а как грамотно говорит, на чистейшем литературном языке!.. (Писательнице, будто открывая тайну) Даже в бреду его есть смысл глубокий!
Старик: (в бреду )…кромсают... Знаю... знаю, рядом где-то ты... (вдруг кричит)... да я вас сгною, сукины вы дети!.. (застонав, теряет сознание, Писательница смотрит на него то издали, то вблизи, то справа, то слева, кончиками пальцев щюпает нос, проверяя температуру).
Писательница: (Родственнику) Да... Кончик носа со вчерашнего дня, кажется, чуточку пожелтел... (присев на пол у кровати внимательно разглядывает профиль Старика) ...и к тому же, вроде.. заострился... (поднимается, рука ее на пульсе Старика) Бьет слабо... Раз-два...
Старик: (в бреду) ...три-четыре-пять… я иду искать... (дыхание прерывается, вдруг, схватив Писательницу за руку тянет к себе, страстно) Фиран-ги-из... Фиран-ги-из!..
Писательница: (вырвавшись из рук Старика) Фирангиз?!.. (Родственнику) А Фирангиз -это кто?
Родственник: (растроганно) Сестра наша двоюродная. Умерла в позапрошлом году, бедняжка. Видать привиделась ему. Вот, смотри… (пригнувшись к Старику, громко) Ну что, она тамже, на том же берегу?...
Старик:(в бреду задыхаясь) Там же… на том же берегу... Там она корову пасет... маленькую, тощую корову. Машет мне... меня зовет... И корова мычит... И ее в позапрошлом году зарезали...
Родственник: (горделиво и чуть не плача) Видишь?.. Умирает он, детка. До утра дотянет, или нет… Видишь, как нос заострился, вытянулся?.. Вот когда умирал дед мой Солтан, у него с носом то же самое было. (волшебным голосом, как о чуде каком-то) Как будто бы кто та тянул и тянул его за нос... И его нос точно также… все заостялся… все удлинялся…
Старик: (в бреду) Ай-ай-ай... Не трогайте!.. Не трогай... (серьезно, будто бранясь с кем-то) Сказал же, не трогай!.. Зимбат ты, этакий!
Писательница:(с профессиональным интересом, Родственнику) Зимбат?.. Что это такое, «зимбат»?..
Родственник: (гордо) Ей-Богу, не знаю. Знаю лишь что, нам с тобой этого не понять. То, что известно ему, ни каждому дано… (показывая на себя и Писательницу) не понять...
Старик: (бредит) ...убьет... клянусь Богом, за этим и пришла... Клянусь, это цель ее... ведь я и в прошлый раз говорил, не поверили... Не верят мне и все. А я знаю. Только я один знаю... Несчастный я... Несчастный провидец!..
Родственник: (зрителям) Вот теперь иди, пойми, что это за штука такая жизнь. При смерти он... То есть …то есть, сейчас он находится… (жестикулируя, пытается что-то объяснить) как бы ни здесь и пока ни там… Смотри, во что превратила жизнь его – кладезь ума, воплощение мудрости...
Писательница: (задумавшись) Во что превратила?.. (отходит от Старика, достает из сумки очки, и как человек, пришедший на работу, начинает перебирать бумаги на письменном столе, оставленные вчера, или когда-то еще).
Родственник: Не видишь, во что?!.. (плаксиво причитая) Ума-а – ра-а-зума-а лиши-и-ла... От все-е-ех... (вдруг замолкнув) ...от меня-а-а зависимым сделала-а... Пожелте-е-ел он, побледне-е-л… (шмыгая носом, достает из кармана большой платок и,громко сморкается, потом, аккуратно сложив платок, кладет в карман. Словно умываясь, оглаживает себя по лицу обеими руками,и успокаивается)Помирает он, доченька... На этот раз уж точно помирает.
Писательница: (копошась в бумагах, насмешлво) Помирает!.. Но ведь и в прошлый раз было то же самое?!.. И до того. И тогда он дышал так же, как сейчас. И нос, и уши и тогда точно так же вытянулись и пожелтели… (зрителям) А наутро Саида сказала, что после того, как я ушла, он… как ни в чем не бывало, поднялся и сел в постели. И кашу уплел с аппетитом.
Старик: (неожиданно садится в постели, Писательнице, вполне осознанно) А что ей оставалось делать, бедняжке Саиде?!.. Видит, что не отстаешь... так прямо в лицо тебе и сказала что «дедушке моему становиться плохо, когда он видит тебя…» (снова теряя сознание) ...прямо как в сказке охотника Пирима...
Писательница: (заинтересованно) Охотник Пирим?.. (Родственнику) Он... сказал «охотник Пирим?..» (растерянно)А это… в каком смысле?..
Родственник: (с достоинством) Детка, он ничего просто так не говорит. В каждом слове его есть смысл!..
Писательница:(становится в изголовье Старика, с ироничной заинтересованностью)Ну, почему вам становится плохо, как только я прихожу, а?.. Боитесь меня, что ли?.. Людоедка я, или что там еще?..
Старик: (тихонько зрителям, чтобы не слышала Писательница) Она – людоед!.. Не верьте ей!.. Пожирает всех, кого встретит. Не разбирает, молод ли, стар ли, ребенок ли... Сколько раз собственных детей своих поедала. Своими глазами видел. То есть читал… в ее же собственных произведениях… Одним словом страшнеший человек!..
Родственник: (Писательнице, массируя под одеялом ноги Старика) Проклятые кошмары совсем замучили беднягу...
Старик: (бредит) ...Пшеничная каша... Но, нет... кажется... (причмокнув, задумывается) ...овсянка... Да, да, да… самая что ни на есть овсянка...
Родственник: (глядя на Старика с печальной мудростью) Никто не вечен в этом мире, и ты не вечен… Но ты... (прослезившись, гордо) ...ты останешься в истории человечества! Ей Богу останешься!.. Своими трудами, мощью своей останешься! Смотри!.. (показывает на папки) Эти же нетленные летописи станут памятником тебе, пока мир стоит!..
Писательница: (поправляя очки на носу, Родственнику насмешливо) Летописи?!.. Какие еще это летописи?!.. Вы... об этих папках, что ли?!.. Вы их читали?..
Родственник: (гордо) Что значит читал?..
Писательница: Читали?.. Ну так расскажите! О чем же там речь?.. И мы поймём...
Родственник: Э-эх, ты спроси, о чем там только не написано!.. Этого человека, клянусь Богом, оценят только после смерти… (зрителям). За нами такое водится, чего уж там... Мы – народ, тяготеющий к покойным. С живыми-то мы не ладим. Хоть на небо взберись, достань звезду оттуда – никто и не заметит. Но стоит умереть...
Старик: (торопливо бредит) ...нет… не умираю я... не умираю... Мертвый... мертвый... Мертвецы... (неожиданно вскакивает, садится в постели, с театральным пафосом) Кто?.. Мертвецы?!. (коварное сатанински смеется) Кто умер?.. Скажите... скажите же мне правду, кто умер?!.. Кто умер на этот раз?!. Быстро, говорите мне!.. Говорите, я должен знать правду!..
Родственник: (укладывая Старика в постель, к зрителям) ...да... вот тогда тебе памятник и поставят... Любим мы покойных, детка, что поделаешь? Такой уж мы народ...
Писательница: Вы не ответили... (насмешливо улыбаясь) так что же написано в этих летописях?..
Родственник: Скажу-скажу, а ты послушай... (звонит мобильный телефон) Одну минуту. (возится с трубкой) Пока разберешься, что к чему здесь... (говорит по телефону) Алло?!.. О-о, сколько зим, брат, сколько лет!.. (слушает настороженно) Я здесь пока. Нет пока. (смотрит на Старика) Думаю да утра еще протянет. А?.. Чего говорищ, не слышу?.. Алло?! Алло?!.. Прервалось. (возится с телефоном)
Старик: (с необычной серьезностью) …Сегодня каша вкусная. Но... как будто... (вдруг застывает, приподнявшись, садится, берет со стола кашу, пробует на вкус, причмокивает, словно сомневается во вкусе) …не такая, как всегда. Как будто... (в ужасе нюхает кашу) и пахнет как-то странно... (смотрит на кашу, как на что-то невероятное, протягивает тарелку Писательнице. Она завороженно смотрит на Старика.. Окружение меняется. Слышатся странные звуки... Писательница, взяв тарелку, принюхивается к ней, и словно пьянеет от запаха каши).
Писательница:(голосом сказочника)...Удивительный запах... (завороженно)...Этот запах... я гдето уже слышала... (поднимается и странно продвигается по комнате).
Старик: (в ужасе, голос его отдается эхом) ...И я... тоже слышал... Но где?.. Когда?..

Освещение меняется. Странная музыка. Писательница будто танцуя принимает странные позы.

Старик: (в ужасе натягивает одеяло до самого носа)...Где же?... Где же?... (в испуге оглядывается вокруг)
Писательница: (внезанно останавливается, звуки стихают) ...Вспомнила!..
Старик: Ну!..
Писательница: На поминках!.. (Старик съеживается ) Это... (пытается вспомнить) ...были чьи-то поминки… Ни как не могу припомнить...

От слов Писательницы Старик воплями стонит и вытягивается на постели. Родственник, вздрогнув, опускает телефон в карман.

Родственник: Братец-братец-братец, родненький... Как же мучается, бедный. Говорил же, поменьше работай, брат, не утомляйся, неблагодарные ведь люди. Все равно не оценят. А ты все работал… писал и писал...
Писательница: (Не обращая внимания на Старика, пытается что-то вспомнить) Как же оно назвалось… (останавливается) …помню какое то странное… волшебное... таинственное название...

По комнате разносится с трудом различимое, где-то кем-то с шипением произноесенное слово «Мускус...»

Писательница: Вспомнила!.. (зрителям) Мускус! Мускусный аромат!..
Старик: (дико крича, не в себе) Мускус?!.. Мускус!..
Писательница: (зрителям, той же восторженностью)...Это специя!.. Ее, кажется... если не ошибаюсь... добывают из пуповины антилопы. Если использовать неправильно, она дает отравление.
Родственник: (Писательнице) Да ее у нас в кашу добавляют, в фирни... На поминках ставят на стол.
Писательница: (задумчиво) Да-да... на поминках..(будто что-то уяснив для себя, надевает очки, направляется к папкам, повторяя слово «мускус», перелистывает страницы, что-то ищет).
Старик: (сидя, в ужасе)…Мускус! Мускус!.. (тихо) ...Муслийя... лийя...
Писательница: (поворачивается к Старику, заинтересованно) Что вы сказали?.. (Родственнику) Что он сказал, Муслийя?..
Родственник: (не обращая внимания на Писательницу, зрителям) Покойный дядя мой Худаверди тоже очень любил ее!..
Старик:(бредит)...Мускус!.. Мускус!.. Жребий!.. (неожиданно с кокетством) Бросаю жребий – гадаю!... Гадаю – жребий бросаю!.. Я – парень, что надо!..
Писательница: (встав у изголовья, приблизив ухо почти к самому его рту) Вы... только что… в эту минуту сказали «Муслийя»?..
Родственник: (привстав, величественно зрителям) Да упокоит Аллах души умерших ваших... (усаживается поудобнее) и дядя мой Худаверди так же мучался пред смертью. И он как будто... (оглядывается) боялся кого-то. Страшно боялся. Но кого?..
Писательница: (Родственнику и зрителям одновременно) Муслийя – имя моей бабушки... Ее тогда, в 37-м, ночью увезли прямо из этого дома...
Родственник: (не обращая внимания на Писательницу)Вот этого до конца мы так и не узнали...
Старик:(с неожиданной трезвостью)...Тише!.. Осторожней!.. (с закрытыми глазами тихонько) Эй, мальчик, пройди оттуда... (вдруг громко) А ну проходите! Проходите, проходите!.. Дайте дорогу!.. Не видите, покойника несут?!.. (вдруг удивленно) А ты на землю гляди, на землю… Смотри, как покачивается!.. Будто... Будто… (выражение лица его вдруг становится озорным) ...бедрами покачивает... (лежа, закрыв глаза, прищелкивает в такт пальцами)
Чуть потише, тихо-тихо...
упаду умру я, тихо...
ближе подойди, ты, тихо...
соберем цветы в букеты...

Писательница в ужасе пятится.

Родственник: (как ни в чем не бывало, продолжает свое) ...Случалось топнит он оземь ногой... (поднявшись, бёт ногой на пол, от этого кровать Старика трясется)...так земля содрогалась!.. А ближе к смерти превратился, стыдно сказать, в кургузого цыпленка… дрожал как воробей после дождя...
Писательница: (глядя на Старика устало) Ну сколько же у вас умерших
то?!..
Родственник: (не обращая внимания на Писательницу продолжает)...пот градом катился... Все говорил: (подрожает) «Вон он!.. Идет!.. Видите, прямо на меня идет!.. Не подпускайте, - говорил, - за мной пришел! Заберет меня!..»
Писательница: Простите, что перебиваю, вас…
Родственник: (не слыша) Но когда он закричал как умолишенный, говоря: «По душу мою идет!..» (растроганно)…да-а… …вот только лищь тогда мы и поняли, что бедняга говорит об Азраиле... (снова сморкается, аккуратно складывает платок)
Старик: (в бреду, раздраженно)…Азраил?!.. Кто такой Азраил?!.. Сколько повторять, не впускайте на мой прием каждого встречного-поперечного!..
Родственник: (зрителям, не обращая внимания на Старика) А покойная тетя Минаввар - жена моего дяди… и она вот точно так же... точ в точ... Несмотря на то, что тоже была очень грамотным человеком... так читала предсмертную молитву, так читала… Напевно, да с переливами… Как знать?!.. Как передать?!. Вот и она... (с серьезным видом знатока) точно так же. Все повторяла: (подрожает) «Идет, не подпускайте, идет!..»

Писательница, подойдя к Старику, вынимает из кармана лупу, вглядывается в его зрачки.

Старик: (в бреду, зрителям) …На охоту вышел... Охотник... Сказка Охотника Пирима... Пришел с копьем своим... И не один к тому же... Трое их... И у всех троих копья в руках...
Родственник: ...все говорила:«Дайте мне книгу...» Коран имела ввиду... Мы приносили, давали ей. И как же она, бедняжка, прижимала ее к груди ...как прижимала?!.. Единственного сына своего так не обнимала!.. И начала причитывать... даже не заглядывая в книгу! Да еще вслух!.. Да-а!.. Вот это было зрелище!.. У всех волосы дыбом стояли!.. (вдруг куда-то вверх) Да упокоит Аллах душу твою, тетушка Минаввар!.. Моя образованная, любознательная тетушка... (усаживается поудобнее) И я детям своим сказал: «Заупокойную молитву прочту себе сам. Клянусь Богом, нынешним моллам доверия нет. Чёрт знает что прочтут. А тут вон и Азраил собственной персоной… Иди теперь и выматывайся…
Старик: (в бреду, с патриотической взволнованностью)...Тревога!.. Тревога!.. Всем всать!.. Родина-мать зовет!.. (вдруг куда-то в сторону тихо) Не слышишь, осел?.. Не я... я умираю... Всё горит там у меня… внутри... (Писательница, вздрогнув, возвращается на свое место. Старик бьется в конвульсиях) ...Тревога! Тревога!.. Не пускайте! Унесли!.. Унесли потопы Сару мою...
Родственник: (глядя на Старика, зрителям) Э-эх! Вот, говорю, жизнь, штука сладкая. Помню, и покойный мой дедушка Афзалдин с жизнью так расставался... так неохотно душу отдавал… (задумываеться, тихо, сам себе)...лучше бы вовсе и не отдал. (зрителям) А мужик был - во!.. Этакий Рустам Зал. Как крикнет он, как гарккнет… (встав на ноги закладывает руку за пояс, рычит)
Старик: (вздрагивает, бьет с постели кулаками Родственника) Идиот несчастный! Состарился, а человеком так и не стал. Вол ты и есть вол! Так, как тебя растили...
Родственник:(не реагируя на Старика) ...и вот гигант этот на наших же глазах вдруг как приморщился… певратился… ну, в ягненка только что родившегося… Лежал смирно, склонив вот так голову... (показывает) …речь отнялась… Спрашивю: (вдруг громко, как с плохо слышащим человеком) «Дедушка Афзалдин! Может, душе твоей чего-то хочется перед дорогой, а?!.. Дорога ведь дальняя! Ты скажи только, я из-под земли достану! Путь у тебя дальний, запастись бы надо...» А он молчит... опустил глаза, вот так... (показывает) …будто дитя малое, стесняется будто чего-то… Нет, ты только посмотри, говорю, во что жизнь превращает человека?!..
Писательница: (занята папками, надев очки, делает заметки) Так это же... Так-так...
Старик: (в бреду) Ой- ой!.. Горю я, горю!.. (вдруг тихо Писательнице) ...Не трогай там ничего… Ведь они… не твои… Там для тебя ничего нет… (жалобно) … И как только рука у тебя поднимается?..
Писательница: (читая, задумчиво) Мои.
Старик: (бредит, жалко)Нет…нет!.. Не говори так!.. Сил нет у меня... Не говори так…(внезапно вскочив на ноги, бросается к Писательнице) …Это мой сад!.. Я - соловей этого сада! (Писательница испугавшись, отбегает в дальний угол комнаты) Это... это написано не для хищников!.. Написано для людей, поняла, для людей!.. Их люди будут читать... (вдруг слабеет,пятится и ложится на свое место, стонет) Твои теретории - леса, саванны… Займись же своей охотой, охотник!..
Писательница: (не обращая внимание на Старика, устало, зрителям) Раньше и я, и Саида верили ему. Если бы Саида не рассказала, что как только я выхожу за дверь, он воскресает из «мертвых», вскакивает с постели... так это еще полбеды, раскладывает перед собой газеты и (нервно усмехается) в кроссворды ударяется…
Старик: (жалобным голосом Писательнице) Клянусь Богом, умираю... нутро на куски рвется... Все горит!.. (зрителям) ...Не верите, что умираю?..
Родственник: (укладывая Старика) Да верим мы, верим. Почему же, не верим? Не приведи Бог, не фашисты ведь, не изверги... Не видим, что умираешь?.. А как же еще люди умирают?!.. Ты, брат, не томись не суетись, недолго уж осталось. Потерпи немного. (выпрямляется, зрителям, горделиво) Скоро уж оплакивать будем. И тебя, и… (немного подумав) царство им небесное, умерших родителей твоих, и тёти Минаввар, и дяди Афзалдина, которые ждут не дождутся тебя…
Писательница: (не обращая на них внимания, продолжает) ...А эти несчастные работники «Скорой помощи», извел он их... Каждый раз, как приедут, обследуют его с головы до пят – сердце, давление, зрачки, температуру, не знаю, что там еще проверяют... Потом: «Умирает!» - говорят. (проходит, становится над головой Старика, с отвращением смотрит на него) Теперь и они не приезжают. И они устали…
Старик: (лежит, открыв глаза, серьезно) Разве не видишь, доченька, что умираю?!.. Да и врачи не сумасшедшие же, чтобы ни с того, ни с сего говорить «Умирает!..» (вдруг, сев на кровати) Вон он, посмотри на нос мой, видишь, что с ним?!.. Пожелтел весь, вытянулся... (зрителям) Лежал я в тот день... и вдруг будто кто-то зажал его… нос мой, пинцетом... тянул-тянул и вытянул!.. (Писательнице) А уши?!.. (трет уши) Ты посмотри что с ними. Мало этого?.. Если мало, могу продолжить... ( откинув одеяло, засовывает руку под брюки) Вот это....
Писательница: (в смущении отварачиваеться, поспешно) Ой, не надо - не надо, Бога ради... ( возвращаясь на свое место) Кошмар какой-то...
Родственник: (задумчиво, зрителям) ...А сын моей тети Шарафеддин уже совсем перед смертью, ну за капельку до нее… стал все твердить:«Мускуса аромат» - говорит – «чувствую, мускуса аромат…» Ну, тот самый мускус, что у нас в халву добавляют и на поминках на стол кладут.
Старик:(бредит)Сколько не говори:«халва-халва», во рту все равно, сладше не станет!.. Надо... Надо ее... (показывает, задыхаясь) …есть... (вдруг громко) Всех у вас поминальную халву буду есть, сукины дети!
Родственник:(задумчиво глядя на Старика) Опять ему плохо. (зрителям)А странно, это слово «мускус» и на меня как-то действует. Будто... (ужас на лице) …будто с того света он каплем капает... (завороженно шепчет) Мускус!.. Мускус!..

Старик вздрагивает каждым произношением слова «Мускус».

Писательница:(зрителям)В тот день Саида говорила, что... (Родственнику) А кстати, где Саида?..
Родственник: Саида - бедняжка, совсем голову потеряла. Перед твоим приходом к соседям вышла. Врачу пошла позвонить. Телефон с утра отключили. А тут еще и ветер. Она сначала к вам стучалась, не открыли. (вдруг, в недоумении) Да, а я и не знал, оказывается, ты уже не живешь здесь, да?.. Саида говорит, ты где-то себе прекрасный особняк выстроила?!.. На здоровье. Говорят, что тебе еще и премию какуюу то огромнююшую дали, а?.. (Писательница его не слышит, запустив руки в волосы, ворошит их и ходит, как лунатик, по среди комнаты) Не помню уже деньги, или орден, а?.. Доченька…
Писательница: (рассеянно) Орден - орден... (неожиданно, будто очнувшись, останавливается, зрителям) Орден?!.. Ах, орде-ен!.. Так надо было узнать у Саиды, где он ордена то свои прячет!.. (спешит к письменному столу)
Старик: (вскочив, бросается к столу огорождает стол от Писательницы) Ордена все здесь!..
Писательница:(зрителям, насмешливо глядя на Старика)Так это он якобы агонизирует... А одним ухом здесь ...
Старик: (подбоченясь) А что?!.. Ведь и поговорка есть такая: «Одна нога там, другая здесь.» Почему говорят: «Одно ухо там, другое здесь», а?..
Писательница:(зрителям, не обращая на него внимания) Вот и мы, как только видели, что он умирает... То есть, каждый раз думали, что он умирает... вызывали «Скорую»... (с ненавистью косится на Старика) И работники «Скорой» замучились приезжать...
Старик: (направляясь к своему месту, зрителям) Стыдно им приезжать, вот весь сказ!.. Сами знают на что способны!.. Безграмотные сукины дети!..(сев на кровать, срываясь на крик) Всех в темницу!.. В 463 –ю!..
Писательница:(пройдя за стол, пишет) Четыреста шестьдесят три... (задумавшись) Опять та же цифра...
Старик:(подозрительно, сам себе) …А действительно странно... Почему всё же они, не едут, а?.. А может, я и впрямь... уже умер?.. А?.. ( ужаснувшись) А может... меня вовсе уже нет?.. А?..
Родственник: (укладывая в постель Старика) Почему это тебя нет то, родненький ты мой?!.. Вот он ты, здесь, с нами! Пока еще дышишь. Ты давай, не суетись. Мало осталось. Терпи братец. (зевает) Толька смерть необратима.
Старик: (в ужасе) Необратима, говоришь?.. Как это... ( задумчиво) смерти не миновать?.. (вдруг зло)Что за глупость?! Кто придумал эту чепуху? (передразнивает) «Смерти не миновать – смерти не миновать». (В ярости) На этом свете все обратимо!.. (голосом полным таинственности, Писательнице) На этом свете, доченька, выход имеется всегда. Слушай и отметь себе там, понадобится. На этом свете выход есть во всем. И в таких ситуациях, что «Смерть» перед ними – ничто! (голос его звучит еще тише)Ты поняла меня, детка?..
Писательница: (не обращая внимания на Старика, зрителям)...И «скорая»... едва услышав адрес, вешают трубку...
Старик: Ну, и черт с ними, пусть вешают!.. (резко садится на кровати, надев очки, осмотривает газету, держа ее наоборот) Обнаглели, сукины дети! Трубку вешают! (вдруг, прищурившись, раздраженно кричит) ...Изъять сволочную мразь!.. (потом тихо, Писательнице)Это я о врачах - вредителях!... (продолжает «читать газету»)
Писательница: (не слушая Старика) ...Они говорят «умирает...» Но когда мы с Саидой увидели... (в творческой прострации) как его эта слабая, костлявая рука, точно скорпион, обхватывает белоснежное запястье врача, полненькой миловидной женщины, присевшей на край кровати смерить ему давление - сжимается и разжимается (показывает, сжимая и отпуская свое запястье), будто жадно что-то высасывая из нее, мы были просто поражены!..

Что- то меняется. Странная музыка.

Старик: (читает из газеты, интонацией Писательницы) …Ни у меня, ни у Саиды не было сомнения, что позорные следы блудливости его, его болезненного пристрастия к женщинам, будут проявляться в нем до последнего вздоха, будут видны и в его мертвеющих зрачках...
Писательница:(потрясенная, повернувшись к Старику) Вы... откуда это вы читали?..
Старик: (как ни в чем ни бывало) Что?
Писательница: (завороженная) Ну... предложение, что сейчас прочли... Откуда вы его вычитали?..
Старик: (серьезно) Предложение?.. Какое предложение?..
Писательница: Это предложение из моего последнего произведения. Его... (с недовольством и сожалением) ...я его еще нигде не публиковала?! (Старику) Откуда же вы его вычитали?..
Старик:(тихо)Ой?!.. Так это что, твое предложение? (задумавшись, пожимает плечами) Странно...
Родственник: (дремлет во сне)...Это - бездна, бездна ума... Океан бескрайний… бездонный… И сын тети моей Сульхаддин... точно также... точно так… (его слова как бы тают и растекаются во сне) ...и он та-ак же го-во-рил...
Писательница: Вы...
Старик: (вдруг изменившись в лице, тихо и серёзно) Не перебивай меня. Вот в том своем «неопубликованном произведении» ты пишешь: «Его болезненное пристрастие к женщинам...»
Писательница: (растерянно, в страхе) Да... пристрастие к женщинам...
Старик: Пристрастие к женщинам, барышня, как и любая другая страсть... например, любовь к свободе... страсть к творчеству – обычный человечсекий недуг. И на самом деле все это – конечно в своем роде, болезнь. А таких болезней у каждого по дюжину. Вот например... (показывает на дремлющего Родственника) он – всюду мелькать любит, быть среди людей. Особенная его стихия - это траурные мероприятия. Помрёт кто – так он там молла, родился кто, ам он - повивальная бабка. А ты... (берет со стола что-то, чего нет, и начинает есть, тщятельно и долго прожевывая)
Писательница: Что – я?.. (в нетерпении, ожидая, пока Старик закончит есть) Вы не закончили трапезу?..
Старик: («проглотив огромный кусок») …Твой... (снова берет что-то со стола, начинает есть. Трудно разобрать его речь из за «набитости» рта) ...Твоя же страсть... дитя мое - писанина... Да-да, писанина. Письмо, ручка, перо... (наконец, проглатывает то, что пережевывал, берет следующий «кусок», впихивает его в рот Писательницы)
Писательница: (с трудом проглатывает «кусок» ее осеняет, завороженно) Письмо?.. (задумчиво) Перо... (зрителям)…Да... В последнее время... (растерянно, в страхе) я и во сне пишу...
Старик: А я что говорю? Да упокоит Аллах душу отца твоего... Говори, детка, облегчи душу свою, не стесняйся. Здесь, слава Богу, все свои.
Писательница: (зрителям, каким то другим голосом) ...в последнее время, может из-за того, что как то много пишется, или еще почему… (пожав плечами) ...я чувствую как постепенно теряю способность говорить... Речь, слова, в последнее время мне кажутся грубыми и неотесанными... И чувствую как сама я.. (ужасаясь от мысли, только что дошедшего до неё, тихо) …постепенно превращаюсь в писанину…
Старик: А я что говорю?
Родственник: (проснувшись под впечатлением, Старику) Здорово говорит, а? Слова её будто под ребрами щекочут.
Старик: (назидательно) …А жизнь ведь, доченька, нечто иное. Мы-то жизнь повидали...(воодушевившись, вспоминает) На коне, за плечами пятизарядное ружье... по горам, по долам. В район въезжал, всех - и стар, и млад дрожь пробирала... (лозунгово) «Все на фронт!..» «Родина-мать зовет!» (Писательнице) Слышишь? Слушай и отметь себе там. Вон он материал!.. Не смог я ни писать, понимаешь?.. А то… (передразнивая) ...про какие-то там скорпионы пишеш, про муть какуюу та... А ведь ты не виновата, бедняжка, что ж ты повидала?.. Что повидала, то и написала. Вон они… (гордо глядит на папки) - панорама эпохи... и все документально!.. (взволнованно) Все это я писал для будущих поколений. Мы о будущем думали... о миллионах... А ты вот... (снова принимается жевать беззубым ртом свой твердый «кусок»)
Писательница:(после молчания, безразлично) Ну, говорите. Что, я?..
Старик: (надев очки , окидывает взглядом Писательницу с ног до головы) Несчастная ты, ей–Богу. Поменьше перепахивай пером этот мир, доченька! До истины та, все равно не дойдешь.
Родственник: (сидя, спросонок бормочет) ...Нет того, чтобы ты не знал... Все науки тебе подвластны... пока собрал ты весь этот клад в бесценную голову свою... какие муки претерпел...
Старик:(Родственнику, тихо) Да помолчи ты!.. (Писательнице) Так нельзя, дитя мое. Ну вот, сама подумай. Ты молодая, красивая женщина. У тебя прекрасная семья, дети. Ведь ты во всем удачлива. Самую большую награду в области литературы – Нобелевскую премию, и то получила. Имя твое уже вписано в мировую историю. Куда бы ни пошла, везде тебе почет и уважение. За ту муть что пишешь, кучу денег тебе дали. Так чего еще тебе надобно?.. Иди и живи! Так не-ет, ни как не можешь. Ни получаеться у бебя. Всё суетищся, будто только появилась на свет. Всё тебя волнует, всё тебе интересно. А ты возьми и поживи немного для себя. Сама не можешь, ради близких свих, детей поживи. И этого не хочешь. Не скажут ли тогда, а чего же ты хочешь?..
Писательница: (все так же расстроенно) Нобелевскую премию я не добивалась. Сами присудили...
Старик: (с иронией) Ой-ой-ой... Ты сказала, и я так и поверил. Но дело не в этом. Не в этом дело...
Писательница: (нетерпеливо) Не в этом?
Старик: Дело в том, что... (будто открывая какую-то тайну) по твоим произведениям и по тому, что ты говоришь, выходит... (подозрительно смотрит на Писательницу) ...что ты не человек.
Писательница: Я не человек?!..
Старик: (с отеческой заботой) Выходит так, дитя мое.
Писательница: (с сомнением, сама с собою) Не человек я...
Старик: Да ты только что, сама призналась, что разучилась говорить?!.. Так ведь?.. Однако, доченька, это не твоя вина. Это всё её козни…(показывая на ручку, у нее в руке) Это она доводит вас до этого!.. То сюда поведет, то туда потащит, то вправо повернет, то влево... То до небес вознесет, то головой так шмякнет оземь, что ума последнего лишаетесь. (декламирует) «…Снова в небесах витают мысли поета...»
Писательница: Вы меня не поняли. Перо... (взволнованно подбирает слова) Перо… (зрителям,будто открывая горестную тайну) ...это имя мое...
Старик: (вытаращив глаза) Имя твое, говоришь?!.. (зрителям) Ага, опять двадцать пять. Начала опять выдумывать. Родные мои, кто же не знает ее имени?..
Писательница: Я ничего не выдумываю! Мое имя... (неожиданно в декларативной форме заявления) Мое настоящее имя - Перо! Перо!..
Старик: (раздраженно) Довольно!.. Хватит выдумывать! Все написанное тобой – это пустой вымысел. Да все вы выдумщики! От самого Гомера так и шагаете, выдумывая!.. (передразнивая Писательницу) «Как скорпион... жадно высасывает»... Да, высасываю!.. И получаю удовольствие!.. Небывалое наслаждение!.. (страстно) Вокруг меня раскрывается множество окон... и то, что я вижу в них, ты даже представить себе не можешь!.. И как же можно писать о том, чего не знаешь?!..

В комнату входит взволнованная Саида, Старик тотчас падает в кровать.

Саида: (запыхавшись) Не смогла дозвониться. (Писательнице)Может, поехать на машине?
Писательница: Куда?
Саида: В «Скорую…» ( устало) Не видишь, опять в каком он состоянии?
Старик: (поет лежа )

Выйдешь ты на поле до рассвета,
Разнесеться голос твой в округе, Сурайя...
(неожиданно меняет мотив) Выйди на зеленую равнину, выходи
К нам ты в гости приходи...

Писательница: (устало глядя на Старика) В каком он состоянии?..
Саида: (спокойно) Он точно так же над бедной моей бабушкой издевался. (Старик продолжает петь) Ложился в постель, притворялся больным, весь в холодном поту. Бедная женщина бросалась за лекарствами, домой возвращалась, а от него и след простыл…
Старик: (бредит, жалостно)Я больше не буду, отпустите меня... Не буду,
говорю вам… честное слово…
Саида: (не обращая внимания на старика) Бабушка - бедная говорила: «У него голод на женщин! Он будто пожирает их!..» Не помнишь, в прошлый раз, как он запястье медсестры... (тупым выражением лица берет запястье Писательницы, подносит ко рту) чуть не сожрал?..
Старик: (растерянно, глядя то на Писательницу, то на Саиду, вроде бы бредит, жалобно) …Не съем… Не хочу больше. Тошнит уже... Я больше не хочу кашу... Дайте мне что нибудь кисленкого!.. Кислое хочу!.. (вдруг в испуге) Ай-ай! (жалобно) Не бейте меня…
Родственник: (проснувшись, вскакивает, кидается к Писательнице) Вы что, девчата, что вы накинулись на него?.. Что вы хотите от него?..
Старик: (сквозь зубы) ...А что им хотеть?!.. Погубить хотят... Бабушку, мол она свою ищет. (зрителям, трезво) Где это видано, чтобы бабушек в папках искали?.. По сути ведь, ей ни бабушка нужна, и ни что другое. (гнусливо) Бабушку ее в лесу волк задрал. Вот и на запах ее пришла. На запах крови... (вдруг ослабев, в бреду) Но зря... Так и умрет... корчась от любопытства... (неожиданно другим голосом, куда-то сторону) …А ну стой! Стой, тебе говорят!.. Эта пощечина тебе дорого обойдёться... (вдруг шепотом) А хочешь, прямо тут помрем?! Внизу в подвале?.. В том подвале, где пшеница... (вдруг гневно) ...Ты что попусту болтаешь, идиот?!. Утверждаю – вот!..
Родственник: (испуганно Саиде) Видать, уже с Азраилом беседует... (вынув из кармана огромный носовой платок, прижимает к глазам) Бедный. Во что превратила тебя жизнь?.. Где былые дни твои?.. Черные, государственные лимузины, дежурившие с утра до полуночи у твоих ворот?.. Где все эта дрожмя, дрожащие от твоей власти?.. Дождем смыло?.. Селем унесло?..
Старик: (в бреду) ...Вон они… на гору поднялись... Ледяные родники... зеленые луга... (поет)
Прохладный клюз, сочный шашлык, зеленый луг
Со всех сторон благоухает сирень…
Саида: (устало, Писательнице) Ну и что теперь нам с ним делать?..
Старик: (неожиданно гневно кричит) …Это что за позор?!.. Что за страна такая?! (выкрикивает) Слушайте, есть тут здесь хозяин, или нет?! Я у вас спрашиваю! Там... ( задыхаясь) …на набережной… порван плакат вождя... К тому же со рта! (голос его слабеет) О-ой… сколько людей?!.. Ужас какой!.. Лица… толпы!.. Люди замусорили все вокруг… (кричит властным голосом) Уберите людей отсюда!..

Родственник, вскочив спешно достает мобильный телефон, набирает номер, выходит в коридор. Саида в страхе пятится назад.

Родственник: (из коридора доносится его голос, кричит по телефону) Вы копайте! Прямо там – около Афзалдина! Копайте поглубже! (нервно) А я что вам говорю?! Плох он, очень плох! Самое большее, до утра еле дотянет! Нет-нет, на этот раз уж точно… Да нет же говорю! Плох он… Ну совсем уж плох. (еще громче) Говорю же: У-ми-ра-ет!!! Понял? У-ми-ра-ет!!!

Старик, до того властно оглядывавший все вокруг, услышав слово «Умирает!» заходиться в приступе кашля. Освещение меняется. Слышаться странные звуки. Писательница поднимается и с энтузиазмом следит за конвульсиями Старика. Саида со словами: «Врача, врача!..» в смятении выходит из комнаты.
...В комнате один за другим начинают появляться покойники... Отличаются они от других, своими серыми, безжизненными лицами.
Первым входит Гафар со старым аккордеоном в руках. Осторожно протискивается он между папок и начинает рыться в них. За ним появляется покойная жена Старика - Хадиджа, с замедленными движениями, напоминающими движения в невесомости или под водой, прохаживается по комнате, поправляя то кровать, то одеяло Старика. Затем показывается очередной покойник – Чиновник.. Подает скрытый знак Гафару, и тот начинает беззвучно «играть» на своем аккордеоне. А сам усаживается на краешек кровати Старика, рассматривает его в упор.

Старик: (тихо, чтобы ни услышала Писательница, Чиновнику) …Она приходит сюда из-за меня. Причем, смотрите, в какое время – когда я в подобном состоянии... (на что-то тайком намекая) Она хочет узнать все. Все что было!.. Даже то, чего не было... (Гафару) И мелодию, что ты наигрывал... (Чиновнику)И вашу группу крови...

Гафар с Чиновником гневно смотрят на Писательницу. Хадиджа закрывает руками лицо.

Писательница: (оборачивается, устало) А я... Я все равно узнаю. В действительности, я...

Покойные в ужасе, с беззвучными криками исчезают.

Старик: (обрывая ее на полуслове) Тебя все хорошо знают. Все знают, кто ты на самом деле.
Писательница: Кто?..
Старик: Кто?.. (приподнимется) Сказать, тебе кто?.. Ничтожная шпионка!.. Вот ты кто! Тьфу!..
Писательница: Я?!.. Я... ничтожная?!..
Старик:Ничтожная-ничтожная!.. Ничтожная шпионка - лазутчица, вползающая в дома с выдуманными «трагедиями!..» Вот!..
Писательница: (в ярости) Да вы... Да я... Но ведь...
Старик: (нервно смеясь) Ну?.. Что, не находишь слов, Мастер слова?..
Писательница: (растерянно) Вы... Это не шпионаж... Это... (подбирает слова) Это моя профессия!..
Старик: (с иронией) Ах вот оно что!..
Писательница: (принимает воинственную позу, кладя руки на бедра)Но почему вы боитесь?..
Старик: Я?.. Боюсь?.. (с издевкой) Вообще та да… боюсь... Очень боюсь...
Родственник:(входит, разговаривая по телефону) ...во что он превратился, бедняга... увидите, ни узнаете...
Писательница: (Ни на кого не обращая внимания, нависнув над к Стариком) А я... знала одного старика, который всю жизнь измывался над семей своей, близкими, плывя по болоту нечистот, прожил, тем не менее, долгую, счастливую жизнь, не зная ни хвори, ни нужды... (подчеркнуто) А когда умирал... так он, так понежнел-похорошел, что... превратился, прямо таки, на непорочного юношу, с горечью на глазах!.. (смотрит на Старика) И с тем красивым... целомудренным лицом... (будто что-то открыв для себя) ...и покинул этот мир!..
Старик: (вдруг оживившись, радостно) Браво, старик!.. Браво!..
Писательница: (зрителям, будто ведя научно-исследовательскую работу) Вот в этом... есть некая необъяснимая тайна, ведущая нас к порогу более страшных, неведомых тайн!...
Старик: Опять давадцать пять!.. Неведомое!.. Необъяснимое!.. Оять тайны открывает. Изобретает!.. Тайноголик несчастный.
Писательница: (вдруг изменившись в лице вновь нависает над к Стариком) Так говорите, эти бесценные ваши «летописи» послужат будущим поколениям?.. (протягивает руку к папкам) А мы поглядим, на эти летописи!..
Старик: (с наигранным страхом) Ой, не трогайте, я вас прошу… За что же вы так мучаете меня?! Не трогайте... не притрагивайтесь к ним!..
Писательница:(раскрывая одну из папок, исподлобья поглядывает на Старика) Читаю летописи, которым вы «посвятили свою жизнь»!..
Старик: (внезапно вскакивает с постели, бросается к письменному столу, наставляет на Писательницу пистолет, приглушенно) А ну руки вверх!.. Каналья!..

Писательница приподнимается с поднятыми руками. Слышиться звук подобный звуку лопнувшей струны...

Старик: В сторону отойди!.. (Писательница с поднятыми руками отходит) Садись, пиши!..
Писательница: (с поднятыми руками) Что писать?..
Старик: Пиши, я – такая-то такая… (подчеркнуто) ...лауреат Нобелевской премии... вошла в дом, где долгие годы завоевывала доверие с определенной целью. Цель моя - проникнуть в душу заслуженного пенсионера, выведать особые тайны, переиначив и приукрасив их, поставить вне общества, ликвидировать ветерана, как чуждый элемент. Но даю слово, что в своих новых произведениях буду решительно продолжать традиции верности нерушимым идеалам ветерана. Не стану больше использовать иносказания, вызывающие какие то подозрения...
Писательница: (с поднятыми руками) Я ... не могу это написать...

В комнату входит Родственник и садится на свое место.

Родственник: (не обращая на них внимания, зрителям) Ты только посмотри, до каких времен мы дожили. Рытье могилы обходится дороже самого человека...
Писательница: (тихо Старику, чтобы не слышал Родственник) Положите пистолет на пол. (Старик качает головой) На пол, говорю!.. Не то сейчас...
Старик: Что сейчас?..
Писательница: Обнародую все эти ваши (показывает на папки) «анналы»… Соберу журналистов, телевидение... Пусть все видят, узнают, кто вы есть на самом деле!..

Деловым шагом входит в комнату покойница -Хадиджа, забрав у Старика пистолет, сажает его на постель, вкладывает в руку ему тарелку, а сама занимаеться уборкой комнаты, стирает с папок пыль. Старик в страхе ест кашу. Писательница садится на свое место, продолжает работать.

Старик: (смотрит на пол, боязливо вздыхает) Хадиджа!.. Эй, Хадиджа!.. Опять она тут. Та самая, коричневая крыса! Иди, поймай ее!.. Сейчас опять все сгрызет... Уж и до папок добралась...
Родственник: (принимая слова старика за бред, слезиться) Откуда же Хадиджу твою достать, дорогой ты мой?!.. (громко вытирает нос) Но… мало осталось... Скоро встретитесь... Уж столько терпел, потерпи еще немного. (размахивает платком над Стариком, причитывает за упокой).
Хадиджа подходит к Старику, становится у изголовья. Писательница, зачитываясь одной из папок, выходит из комнаты.

Старик: (увидев Хадиджу, испуганно, зрителям)Опять сердита. (Хадидже, с мольбой) ...Ты, пожалуйста, вспомни. Ну, вспомни, как я заботился о тебе, о детях... как день и ночь работал, не смыкая глаз... пока достиг таких высот… Всё писал, творил. Вон они… сколько их.. (показывает на папки) Ухожу теперь, оставляя несокрушимую сокровищницу. За каждую из них можно мебель... да что там мебель, дворец можно купить! На хлеб тебе и детям я зарабатывал, вот этими вот руками...
Хадиджа выслушав Старика, неожиданно отвешивает ему пощечину. От боли Старик скулит, как собака.

Родственник:(заупокойный плач в мугамном ладе)Ждет тебя сейча-ас тво-оя Ха-ди-джа-а... Обнимет тебя-я, глаза расцелу-у-ет… Скажет, а-ай Баги-и-ир, джа-а-н… Баги-и-ир...

Хадиджа, развернувшись, дает подзатыльник и Родственнику.

Родственник:(схватившись за голову)Ой, как будто давление подскочило.
Саида: (заходит в комнату с кучей папок на руках, кладет их в угол, складывает развалившуюся гору других папок, собирая выпавшие из них листы, Родственнику)Дядя, тысячу раз тебе говорила - заупокойную читают женщины, а не мужчины...
Хадиджа плача, читает заупокойную.
Старик: (осторожно подпевает)
Сама умерла, с жизнью счеты свела
Меня оставила страдать…

Хадиджа:(обернувшись к Старику, воинственно) Ах ты фашист!.. Говорила тебе, давай все эти пыльные папки выбросим, вместо них купим в дом буфет, а?.. (дает подзатыльник Старику)

Старик подскакивает, дрожит, прикрывается руками от следующего удара.

Старик: (ласково) Говорила-говорила.
Хадиджа:Говорила, что от их пыли у меня свербит в носу, грудь закладывает, что аллергия на них, всю в жар бросает? (начинает чесаться) Говорила, или нет?..
Старик: Говорила, говорила.
Хадиджа: А ты что делал? Все новые и новые папки покупал. С утра до ночи писал и писал, и их наполнял… не понятно для кого и для чего… А со мной ты как обращался?.. Так и ушла с этой аллергией. И буфет так и не купил…
Старик: (с опаской) А телевизор?.. Разве ж я тебе его не купил?.. Первый в Баку телевизор я купил! Для тебя! КВН! С линзой!..
Хадиджа: Да подохни ты со своим телевизором!.. Давал ты, что ли, мне его смотреть?.. Гнал из комнаты, говорил: «От твоего чихания изображение его искривляется. Говорил?..
Старик: (пытаясь перевести в шутку) Ну… да... это как бы метафора...
Хадиджа: Какая еще метафора?.. Когда от пыли этих проклятых папок я чихала до чуть ли задыхалась… А ты выталкивал меня на кухню!.. Держал до поздней ночи там, как собаку, за порогом!..
Старик: (испуганно) ...Я... я...
Хадиджа: Заткнись!.. (зрителям) Приходилось… (плаксиво) терпеть... Думала с работы… уставши… Считала тебя за человека... (вдруг романтично) Увидела, так и полюбила душа. А по ночам... (злобно смотрит на Старика) когда во сне ты с кем-то резвился... я находила у тебя в карманах пиджака дорогие серьги, кольца... И кому ты покупал их, я тоже знала и молчала как псина преданная. Ведь ты и фотографии их носил в карманах, бессовестный бабник!.. Я – дура... (зрителям, неожиданно нежным голосом) ...каждый вечер к твоему приходу готовилась как на парздник!.. Лицо гатыгом обмазывала, надевала платье с красными маками... и детей, искупав, нарядив, тебя дожидалась. А ты!.. Едва войдя в дом, кривился. (Старику) Покажи теперь... покажи, как ты морщился!..
Старик: (в сомнении качает головой) Не смогу...
Хадиджа: (подняв кулак) А ну покажи, говорю!..
Старик: (испуганно кривит лицо, жалобно) Фу... у...
Хадиджа: Говори, что тогда говорил!.. Словами...
Старик: (плаксиво ) Ну что говорить-то?..
Хадиджа: (угрожая) Ты тут не придуривайся… Скажи, что говорил!..
Старик: (испуганно, нежным голоском) Ну… «Фу-у…» - говорил – «опять моталом пахнет…» - говорил – «Опять на голову гатыг намазала...» - говорил…
Хадиджа: Так, еще что говорил?..
Старик:(испуганно, заикаясь) Что говорил?..
Хадиджа: Забыл?.. (передразнивая Старика, приказным тоном) «А ну, ко мне, мотал!..», «Чай подай, мотал!..» (плача) А я же… ухаживала за тобой, как за дитем своим... Я же тебя своими руками купала, бессовестный… (зрителям) Ведь тогда я… не такой была?!.. Сильной была... Крупной... (Старику) Заворачивала тебя в банное полотенце, жимала к груди, не дай Бог, простудишься… Волосы твои пылесосом высушивала, чтобы подушка твоя не отсырела...
Старик: (зрителям, тем же жалобным тоном) Тогда фенов не было...
Хадиджа: Ты же... ты же всегда прогонял меня из комнаты... (строго, подобно Старику) «Иди, займись делом...» - говорил. (идет на Старика) Палач!.. (вдруг ласково)Дорогой, любимый… (с ненавистью) кровопийца!.. (Неожиданно начинает бить Старика кулаками. Потом, нагнувшись пытается взять его на руки).
Старик: (приказным тоном) Нет-нет!.. Нельзя!.. Нельзя!.. Положи на место!.. (Хадиджа не обращает на него внимания) Оставь меня, говорю тебе! (приподнимается, грозно) Веди себя достойно!.. Иди, займись своим делом!.. (Хадиджа замирает) Глупая женщина! Никогда не знала, что к чему! Знай место свое!.. (также грозно) Знаешь, кто теперь меня может так унести?.. (Хадиджа качает головой) Только Азраил!.. Понятно? (тихо) Азраила знаешь?..
Хадиджа: (отойдя от Старика, будто стряхивая пыль с рук) Не-ет...
Старик: Не знаешь? А когда ты... два года назад, здесь, на этой же кровати… в агонии хрипела… (передразнивает) «Ой боюсь... Ой как страшно... » - говорила… стонала, звала всех на помощь... кто пришел за тобою с того света?..
Хадиджа: (задумавшись) Кто пришел?..
Старик: А ты, вспомни. Это тебе не крыс ловить и кулаком разбивать им головы. (нетерпеливо) Вспомни, кто приходил.
Хадиджа: (еще подумав, радостно) Отец мой Коркуд!..
Старик: (смеется) Несчастная... (заходится от смеха) Какой еще Коркуд?!.. Ни Коркуд это был... (зрителям с иронией) Вот с кем я прожил всю свою жизнь.
Хадиджа: А кто же это был?..
Старик: Когда человек умирает, кто за ним приходит?
Хадиджа: Кто?..
Старик: (показывает куда то наверх) Он!
Хадиджа: (с застывшим выражением смотрит на Старика) Он – это кто?..
Старик: (зрителям) Видите, каково мне?.. Если человек... (нервно смеется) не может отличить Деде Коргуда от Азраила... (Хадидже) Азраил!..
Хадиджа: Да ты что?!.. Я же говорю, на отца моего был похож... (смееться и смеясь, выходит из комнаты)
Старик: (вслед ей) Иди - иди... займись делом. Краса полей!..
Писательница: (входит с папкой в руке) Бедная тетя Хадиджа... (Старику) По статистике жены живут дольше мужей. Но вы и здесь оригинальны. Я бы сказала, исключительны!
Старик: Ну, давай, теперь и это станем выяснять!.. (зрителям) Как избавится от этого человека?!.. Помираешь, так и помереть не дает!.. (теряет сознание, бредит) …Снова праздник... Снова веселье!.. Приди, мой праздник дорогой, расцелуемся с тобой!.. (глубоко вздыхает) Жизнь прекрасна!.. (вдруг удивленно) О-ой. Ты посмотри, сколько тут букашек?!.. Разноцветных, красивых букашек... (смотрит куда то в сторону) И как Афлатун похож на своего дядю Арастуна!..
Родственник: (промокая глаза платком) Уже и меня не узнает. Багир, который распознавал чуть ли ни затылком любого… Теперь меня не уз-на-ет. (причитает плача) Это я, брат твой двоюродный...
Старик: (в бреду) ... А эта?.. Нет, не та, именно эта... беленькая... (смотрит на часы, которых нет на руке, вскрикивает) Боже!.. Да я опаздываю на поезд!.. А он всего три минуты стоит... А вдруг дверь не откроется?! Что тогда?.. Нельзя ведь!.. Бывает разве такая огромная кровать?.. Вообще-то бывает, но быть не должно!.. (вдруг вскочив на ноги) Равняйсь!.. Смирно!. Шагом марш!..

Слышны звуки парадного марша. Старик марширует на постели. Потом стоя машет, будто принимает парад на трибуне. Слышны лозунги. «Да здравствует!..», шум демонстраций...
Появляется покойник Гафар с аккордеоном. Подходит, взбирается на кровать, «играя» на аккордеоне что-то шепчет на ухо Старику, продолжая играть, он достает из внутреннего кармана пиджака какую то бумагу и скрыто передает ее Старику. Старик, «принимая парад», одним глазом читает бумагу, по мере чтения глаза его от ужаса расширяются, лицо кривится, машущая рука ослабевает. Гафар же из другого кармана достает пистолет, незаметно передает его Старику, и уходит.
Старик одной рукой машет «участникам демонстраций», другая рука, будто парализованная, держит пистолет. Пистолет направляется как то сам по себе то на «мнимую толпу», то на зрителей, то на Писательницу, потом медленно поворачиваеться и упирается в лицо Старика. Старик выкрикивает... раздается выстрел. Свет гаснит. Пистолет падает на пол... Из носа Старика идет кровь. Покойный-Чиновник поднимает пистолет, с профессиональный осторожностью, заворачивает его в платок и удаляется.

Саида: (растерянно кричит) Кровь!. У него из носа пошла кровь! Он... он умирает!.. Врача!.. Врача!..
Родственник: (уложив осторожно Старика в постель, назидательно) Это агония, доченька. В наших краях это называют «предсмертным признаком». Не надо никаких врачей. (зрителям) Пойду я омовение совершу, пока ни поздно. (выходит из комнаты)
Старик: (бредит)...Не трогайте!.. Отпустите!.. Никому не позволю! Никому!.. (в ужасе очнувшись) Заткнись!.. И все вы, заткнитесь!.. Я буду говорить!..

В комнате появляются покойники, Старик, увидев их, выпрямляется, манерно встает на ноги. Покойники ставят на кровать стул, стоящий рядом. Старик садится на стул. Сложив руки на груди, задумывается. Покойники кидают друг в друга бумажными голубями, рассыпанными по полу. Тетя Хадиджа ловит на лету одну из них, разворачивает, и начинает читать. Чиновник, подойдя к Старику, достает из портфеля женскую туфельку, протягивает ему. Старик сначала прижимает к груди старую туфельку, потом пытается надеть его на ногу.

Старик: (в ужасе, растерян) Нет- нет!.. Это мой башмак. Точно мой.

Чиновник какое- то время гневно смотрит, на то, как Старик возится с туфелькой, затем с видом судьи достает из портфеля приговор, читает.

Чиновник: «Салманова Муслия Паша кызы 1912 года рождения, обвиняется в распространении антипропогандистких идеям партии...»
Старик: (потупившись, жалобно) Это... это не мой башмак... Смотрите, он не налазит мне на ногу...

Подходит Гафар, с миной невольной вины заковывает его в наручники.

Старик: Это не я... Вы ошиблись... Что-то перепутали... Это не мой башмак... Да он и вовсе не лезет на меня... Нате, сами проверьте…

Писательница набрасывается на Старика, схватив его за горло, начинает душить.

Писательница: Говори...
Старик: (Задыхаясь) ...Что?.. Что... говорить?
Писательница: (прерывисто дыша) Что все это значит? Этот номер 463 – откуда он, номер чего?
Старик: (задыхаясь) Это просто цифры...
Писательница: (задыхаясь) Эта туфелька... В руке у тебя – чья она?

Чиновник тяжело ступая, подходит, становится перед кроватью Старика, сворачивает в рулон бумагу, что держит в руке, постукивает ею по ладони.

Чиновник: (властно) Да... Багир Джафарыч, такие вот дела... У всех у нас подобный конец. Постель... болезнь... Все проходят этот этап. Но смотря как. (пауза)
Старик: (испуганно) Как проходят?
Чиновник: (недовольно) Вы слишком много бредите. Лишнее болтаете.

Старик в волнении поднимается на ноги, становится по стойке смирно перед Чиновником.

Старик: (тихо, как человек, у которого жар) ...Я не брежу, товарищ Ёлдашев! Если и брежу, то ни когда не теряю бдительности коммуниста!.. Я... Я верен клятве коммуниста, товарищ Ёлдашев! (вдруг падает на колени, с искренней нежностью)Я вас люблю, товарищ Ёлдашев... Я вам... я посвятил вам стихи, можете проверить. (подняв с пола три папки, опустившись на колени, кладет их перед ним)
Чиновник: (поставив ногу на папки, в Наполеоновской позе) Это не ваши стихи, Багир Джафарыч! Эти стихи посветил мне ваш «любимый», «выдающийся», «великий» поэт. (зрителям с горькой усмешкой) Чтобы спастись от темных, душных застенков, холодных щипцов, аккуратно, с корнем вырывающих ногти, от электрического тока, от которого человек бьется как змея...
Старик: (вскочив на ноги, по стойке смирно) Литература – это двуличие, товарищ Ёлдашев! Это - вечный, неизменный, годами испытанный, лозунг нашей партии!.. Наш долг - покончить с этими безликими писаками, вырвать с корнем двуличность из нашего сада счастья, разоблачить безнравственных фальсификаторов, облачившихся в тогу интеллигентности!
Чиновник: (рассерженно) Мне совсем не нравится, что ты пишешь стихи... Может... и ты...
Старик: (будто не слыша его, как школьник-отличник, декламирует громко с выражением)
(стихи в подстрочном переводе)
Он в целом мире самый святой, самый дорогой.
Он, словно солнце, неугасимый факел мира, правды!
Все победы наши в самых трудных сражениях
Его лишь ум и светлые дела его!

Чиновник, заложив руки за спину, задумчиво прохаживается по комнате. Входит Саида, поднимает бумагу, выпавшую из одной из папок, читает:

Саида: Прекрасные, светлые дни у Родины моей,
Разошлась по миру слава ее!
Дай мне укусить белое личико твое... (запинается, стыдясь, читает тише)
Эта ночь… наша ночь… иди ко мне…
( берет другой лист, читает) ... У кого такая стать, как у тебя,
Красавица моя...(дальше читает про себя)

Каждый начинает зачитывать поднятые с пола листы. Тексты перебивают друг-друга. Чиновник, поднявшись, читает окончание приговора. Все молча слушают приговор.


Чиновник: «На основании части прим статьи 346, пункта «А» параграфа 4 статьи 643, пункта «Ф» параграфа 6 статьи 634, пунктов «А» и «Г» параграфов 1 и 3, статьи 463 Уголовного Кодекса Азербайджанской Советской Социалистической Республики, Салманова Муслия Паша кызы...»

Появляется Гафар, вышагивая будто солдат с ружьем в руках, останавливается перед Стариком. Старик все еще в наручниках поднимается, следуя за Гафаром, выходит из комнаты.

Писательница: (падает на колени посреди комнаты, словно читая молитву)

Не будь чужой я в этом мире...
Пера бы не взяла я в руки...
Не будь печальна...
Не взялаб его я в руки…
А может… без пера
Была бы без печали я...

Звучит мелодия. Писательница, подняв высоко над головой как святыню, ручку, читает ему окончание стиха.

Ты мать моя родная!..
Как тайна, что держит звезды в небесах,
Величайшей тайной являешься и ты...


Сцена постепенно погружается в темноту и безмолвие. Находящиеся в комнате один за другим исчезают. Прочитав последние строки, Писательница оглядывается вокруг. Не обнаружив никого, устало поднимается с колен. Хочет что-то сказать зрителям, но передумывает. Найдя среди папок свой блокнот, листая его выходит из комнаты.
Из коридора доносится телефонная мелодия, постепенно и она затихает.


Конец первой части














II ЧАСТЬ



Та же комната. Но как бы что-то изменилось. С улицы доносится страшный гул ветра. На кровати стонет Старик, на стуле у кровати сидит, скрестив на груди руки, Родственник. Его внимание сосредоточено на полутемном коридоре, откуда раздается странная трель мобильного телефона. Приняв это за знак, Родственник покашливает. Писательница виднеется сначала в коридоре, затем в комнате, она снова крадется на цыпочках, протягивает наугад руку к одной из папок, будто вытягивая жребий, открывает ее. Из папки фонтаном разлетается пух.

Писательница: (вздрагивает, словно обжегшись, швыряет папку на пол) ... О, Господи!..

Родственник злорадно смеется.

Старик:(в бреду, подражая Родственнику, читает молитву)…Бисмиллахи-рахмани-рахим, Альхамдулиллах – ир Раббуль алемин… Ар-рахманир рахим, Малики яумиддин… Ийякя на-абуду ва ийякя настаин… Ихдинас сират ел лезина эль эмта алейхим велаззали-ин…
Писательница: (из упавшей на пол папки достает листок и в ужасе читает) «…уметь все перенести на бумагу – великое чудо. Все видимое... слышанное... описывать каждый день... все это требует большого умения и терпения...»
Старик: (бредит, подражая Родственнику)Хорошо что пришла, детка. Состояние его ухудшилось. Наша тетушка Хаджар, будучи при смерти... помнишь, как вела себя до самого конца?.. (Писательница, вздрогнув, смотрит сначала на Старика, потом на Родственника) ...Как мужчина! Стойко!.. Но что толку?.. Азраил то пришел в свой час, встал у изголовья...
Родственник: Ах, Азраил, Азраил!.. Нет от тебя спасу. Не спрятаться от тебя, не уберечься, всюду найдешь свою жертву!..
Старик: ...Стала она молить его, как ребенок… «Помилуй, дай отсрочку...», «отсрочку дай...» (Писательница испытующе просматривает бумаги, что-то достает, читает)...Сказать бы ей: «Женщина, ты ведь почти сто лет прожила, опять отсрочки просишь?.. В какой-то момент она и сама как будто устыдилась, да так и ушла в мир иной, смущаясь, как невеста... Не ладится у наших с уходом в мир иной. Видать род у нас такой. Жизнерадостный.
Писательница:(читает) «...Вон она, красивая муха над вареньем витает... Варенья ей захотелось, понимаю. Ложечку с вареньем к ней пододвигаю... «Ешь, дорогая!..» - говорю... и понимаю, (пауза) ...не смогу... убить я эту мушку... Нет у меня на это права...» (умолкнув, с ненавистью смотрит на Старика) ...А в 37-м было у вас право вырывать у людей ногти, пробивать им черепа каплями воды?..
Родственник: (будто ожидая этого вопроса, в тон Старику) А они стояли этого. Вправду были сукиными детьми, которым надлежало сгинуть. Ну ты сама подумай. Если поэт... (смотрит по сторонам) ...великий поэт-философ, пишущий о высоких чувствах, материях… А едва припугнут его, так он тут же превращается в трусливого зайца... (передразнивая подобострастным голосом) «...Не я... не я... Он...» - и пишет тут же: «Ставлю вас в известность, что я - такой-то, такой-то, при написании этих строк был далек от мысли нанести ущерб партии, ее гуманистическим идеям, ведущим к светлому будущему, коммунистическому счастью...» Что ж такого жалеть то?..
Старик: (не обращая внимания на них читает вслух молитву) Аузу бил–лахи мин-аш шейтанир-раджим... Бисмиллахир рахманир рахим... Альхамдулиллах раббуль алемин... (продолжает читать молитву)
Родственник: Видали мы, дитя, как вешали поэтов. Возьмем, к примеру, Насими. С него живого кожу содрали. А он… (принимая позу распятого) с залитыми кровью глазами так и настоял на своем: (с пафосом) «Я – есть Бог! Бог во мне!..» Вот это я понимаю. Это другое дело.
Старик: (в бреду) Не мешайте!.. Пусть сдирают. Не трогайте! Пусть хотя бы его обдерут начисто... для будущих поколений...

Писательница проходит за письменный стол, надевает очки.

Родственник: Знаешь, доченка, если глубоко задуматься, так и Насими не прав. Сказать бы ему: «Брат, если ты - БОГ, тогда кто же остальные, те же пророки?.. Или эти… священные книги – что они такое?.. Вот по этому то я всю свою жизнь терпеть не мог эту писательскую свору, да и поэтов этих проклятых, за их притязания на божественность! Выдумки всё, от начала до конца...
Писательница: (одну за другой просматривая на свету листы из папок, точно банкноты) Какие еще выдумки?.. О чем это ты?..
Родственник: (раздраженно) А о том что слышала. Сама прекрасно знаещь. Все это выдумки!.. Все вы выдумываете! И он тоже... я об Имамеддине... и он выдумывал!.. (со злой издевкой) «...В меня вместятся оба мира!..» Ты только на него посмотри!.. Какие такие это миры, дитя мое?.. (зрителям) О котором из них он говорит?.. Разве эта Вселенная состоит лишь из двух миров, что ли?! Вот например, мы...
Писательница: (занято) Вы - это кто?.. (открывает блокнот, готовится записывать)
Родственник: (теряется) То есть... (вдруг подозрительно) А я как раз о государственных людях и говорю. Представителей государства имею в виду. Так вот они никогда не переступают черту. Никогда, подобно вам, не претендуют на божественность. Если ищут нефть например, знают, где ее искать. Вначале они составляют карту тех мест, уточняют, где нужно пробурить скважину. И только потом уже потихонечку начинают бурить...
Старик: (в бреду)...Моли Аллаха... Моли, чтобы простил грехи твои… все, что сотворил, все по неразумению... Кайся... (кричит) ...Кайся!...

Продолжая говорить, Родственник поднимается, поправляет одеяло Старика, на самом же деле скручивает ему губы, будто ключом закрывая рот «на замок».

Родственник: ...Или допустим, расклеивают на электрических столбах надписи: «Не влезай, убьет!» Того, кто пропускает это мимо ушей и, как дурак, лезет на столб, тут же бьет током и летит он вниз головой!..
Старик: (в бреду) ...Душа... душа... душа моя родненкая...
Родственник: А вы что делаете?.. Лезете повсюду! Все ковыряете, да ковыряете. Нельзя ведь!.. Всюду лезете, ни на что не обращая внимания. Ну, куда вы лезете?!. А как прижмет хвост, как дело туго... (гневно) …так в тысячу личин готовы облачиться!
Писательница: В какую еще личину?.. Лично я – такая, какая есть!
Родственник: Не до конца созрела еще, поэтому! Истинный вкус литературы своей… или как ты там говорила… (с особым ударением) художественного слова!.. видимо еще как следует не вкусила!..
Писательница: (разозлившись) Слушай, ты, Родственник... (сдерживаясь) не знаю, чему ты служишь... но (грозит пальцем) ...Литературу не тронь. Это не твоего ума дело.
Старик: (словно только сейчас увидел Писательницу, в ужасе переводит дыхание, Родственнику) Ой-ой-ой!.. Ты только взгляни!.. Видишь пистолет в ее руке?.. Сейчас нажмет на курок. Не давай ей стрелять!.. Держи ее!.. Это... не рука ее... а пистолет!.. (плачет) Она за этим и пришла… меня убить... Не нажимай на курок... Погоди, не смей...


Родственник и Писательница вздрагивают от слов Старика. Оба смотрят на него, друг на друга и на палец Писательницы, все еще торчащий вверх дулом пистолета. Писательница заводит руки за спину, будто пряча пистолет.

Родственник: (испуганно присев на корточки за своим стулом) ...Этот твой ...уважаемый... выдающийся... народный… автор... (подчеркнуто) ...стольких «художественных произведений» ... (поднимается из-за стула, смело проходит на свое место, садится, закинув ногу на ногу) ...он машину служебную, любит больше своей жены. А увидит президента...(саркастически смеется, встает, ставит ноги вместе, поднимается на цыпочки и раскланивается, как балерина)... так тут же превращается в его капризную, кокетливую любовницу...(тоненьким голоском, гримасничая) «Да, господин президент... Как верно вы говорите, ваше превосходительство!..» (опускается на пятки)...Тьфу!..
Старик: (в бреду, задыхаяась)...Потерпи еще немного... да стану я твоей жертвой... Не спеши... Посиди перед дорогой… Помнишь брата своего двоюродного, Хасая?.. Он тоже... (задыхаясь) …перед кончиной своей… в агонии, все плевался... От плевков, помню, горло у него так пересохло... что ни смог глотать собственную слюну… Язык у него, помню, как земля пересохшая была... и губы трещинами покрылись...
Писательница: У меня нет служебной машины. И с президентом я не встречаюсь... (зрителям, заворожено) Но есть у нас такие… все рвутся туда… Туда где чувствовалось бы его дыхание, хотя бы запах… они будто жаждут чего-то!.
Старик: (в бреду) ...Любви жаждут!.. Государственной любви!.. Любви власти!..
Родственник: (не обращая внимания на Старика, Писательнице) А я что говорю?.. Род ваше писательский двуличный, а ты обижаешься. А они, как есть, двуличные. Вот ты например, в интервью своем Би-Би-Си говоришь: (открывает одну из папок, читает) «Я всегда опасалась быть известностной. (передразнивая поэтично) Быть известной - это, добровольно утратить свою свободу.» А с другой стороны, куда ни посмотриш, везде твои фото карточки и интервью... И как теперь нам это понимать?..
Писательница: (растерянно, пытаясь вырвать папку у Родственника) Вы... Это... Какая это папка?!.
Родственник: (прячет папку за спину) Нет, дитя мое, ты ответь мне пожалуйста, каким словам твоим нам верить, а?.. И еще ты лауреат Нобелевской премии, такое вытворяешь, а что стала бы творить, попади ты, не приведи Аллах, в мрачные застенки, как предки твои?...
Писательница:(с неожиданной серьезностью)Что стала бы творить?...(забирает папку из рук Родственника)

Входит Саида.

Саида: (растерянно улыбаясь) Никто не приходил?..
Родственник: (указывая на Саиду, тихо)Хочещь скажу: первым делом ты сдала бы... свою эту верную подругу детства!.. Причем по цене козы!..
Саида: (не слыша их, огорченно)Во дворе опять поминки… За последние два месяца четвертый покойник...
Старик: (в бреду, возбужденно)...Кто умер?.. Скажите мне!.. Умер кто?.. Почему молчите?!.. Кто теперь?.. Ответьте мне!.. Немедленно!.. Кто умер на этот раз?..
Саида: (Старику, со злобой) Твой собеседник!.. (Старик смеется, так, что не поймешь плачет он или смеется) Талыб-муаллим... с восьмого этажа... Позавчера вечером скончался на месте, сидя...

Сцена меняется. Из темноты доносится: «есть папка, папка...» , «новые папки...». Родственник в ужасе хватается за Старика. Из коридора слышится: «У вас долг за свет, сестра, отключаем электричество!» И голос Хадиджи: «...отключаешь – отключай... надоели вконец...» Комната погружается в темноту. Слышны лишь голоса разговаривающих.

Писательница: Саида, ты где?.. Свечи у вас есть?..
Саида: Кажется, есть...
Старик: (бредит, стихи читает) ... В жажде света помыслы, дела...
Родственник: (шепотом)...Ну, где же ты, Саида? Душа разрывается ...
Писательница: Саида...
Старик : (бредит) Саида!.. Саида!.. Саида!..
Саида: Что!!!
Писательница: Ты еще здесь? Неси же свечи!..
Саида: Да погодите вы. Я ничего не вижу... (удаляющиеся шаги)

В глухой тишине слышно тяжелое дыхание троих людей, невнятные вздохи и стоны...

Писательница: Это мистика... Мистика чистой воды... (включив ручной фонарик, словно шпион обходит комнату)
Старик: (положив руку на колено Родственнику, серьезно, печальным голосом) ...Встречаемся мы только в темноте...
Ну что поделаешь,
Видать так присуждено по воле Господа…
Но может счастье наше в этой темноте
И может, мы и счастливы... не ведаем об этом...
Иди сюда, не бойся... здесь, кроме нас, никого нет...
Родственник: (раздраженно) А ну убери руку!.. Убери, говорю!.. Зимбат, сын зимбата...

Писательница, приблизившись к Старику, направляет луч фонарика ему в лицо. Все трое в ужасе вскрикивают. Из коридора проникает полоска света. Входит Саида с подсвечником в руках. Увидев ее все четвера вскрикивают. Перед Саидой стоит в белом халате, в белой шапочке врач. Увидев его все снова вскрикивают. Словно бы от их криков загорается свет. Все пристрастно смотрят друг на друга.

Саида: (в смятении «Врачу») Кто вы?.. Как вы сюда вошли?..

Врач не отвечает, покусывает большой палец руки.

Старик: (приподнявшись с постели врачу, трезво) Доктор, это не я умираю. Я… (показывает на Родственника) всего лишь его двоюродный брат. Вот он я, здесь, смотрите, живой-здоровый. Хотите, лезгинку спляшу?..

Напевая «Лезгинку, танцует прямо в постели. Родственник торопливо поднимается и тоже начинает танцевать «Лезгинку». К ним присоединяется и Писательница, танцуя с сумасшествием в лице.

Врач: (не обращая внимание на танцующих, кому-то невидимому, тихо) Я же сообщал. Говорил ведь, не восьмой этаж, а второй.
Голос: Опять не та информация.
Врач: (раздраженно) Кто у вас там этим занимается, не могу понять. И что мне теперь делать?.. (молчание, телефонные гудки)
Родственник: (подступая к врачу тихо) Вы на четвертом этаже хоть были?.. Там старушка... маленькая такая старушка, при смерти...
Саида: (растерянно глядит то на Родственника, то на Врача) Вы...
Врач: (никого не слышит, кладет руку на пупок Старика, его словно пронзает током, рука его начинает дрожать, тихо кому-то) Странно. И в прошлый раз в нем жизни было на пятнадцать граномиль. На той же отметке и осталось. Немыслимо это. В действительности, он уже давно...
Голос: В прошлый раз вы дали подобную же информацию. Это не в нашей компетенции. Займитесь своим делом.
Старик: (Врачу) Доктор, вчера у него (указывает на Родственника) кровь с носа пошла. У нас это называется «последним признаком».
Родственник: (Врачу, тихо) Это сигнал. Вы обязательно отметьте это там, в своей справке.
Саида: (Врачу, в растерянности) Простите... Вы... как будто не тот, что приезжал в прошлый раз... Да?.. Но ведь в прошлый раз были не вы?!
Врач не отвечает, он занят.
Родственник: (Писательнице)Видишь, детка, и он говорит то же, что и я. Говорит: «Умирает.» Уж недолго осталось, потерпи чуть-чуть. Видишь, в каком он состоянии?!..
Саида: В прошлый раз то же самое говорили. (с ненавистью Врачу) А как ушли, он встал и сделал зарядку.

После слов Саиды Родственник вскакивает и, широко раскинув руки, делает легкие спортивные движения. Все в испуге смотрят на него.

Саида: Ой, мама! (в страхе отступает назад).
Врач: Зарядку делал, говорите?.. (задумчиво) Перед смертью такое бывает.
Писательница: (отбрасывая в сторону папку, которую читала, Врачу) Ну что вы все заладили: «Перед смертью… Перед смертью»?.. Вам говорят, он зарядку делал, а вы (передразнивая) «Перед смертью!..» Издеваетесь, над нами. что ли? Когда звонят, вешаете трубку, а приезжая, говорите «Умирает!..»
Саида: (выходя из себя) Ну, да!.. Вы скажете нам правду конце концов, или нет?.. Мы ведь тоже люди, пожалели бы нас.
Врач: Не нервничайте, ханум. Видите ли, при смертном состоянии бывают такие факторы...
Голос: (строго, обрывая Врача) …Займитесь своим делом.
Врач: (голосом проповедника) Будьте терпеливей. Терпение - оно все расставит по местам...
Саида: А мы что делаем по вашему?! Столько уже терпим, что в чашу терпения превратились. Так что нам теперь делать? Что скажете, кого еще звать?
Врач: (голосом проповедника) Бойтесь!.. Бойтесь так говорить!.. Здесь, вот в этой терретории так говорить нельзя!.. Ведь все мы тут здесь...
Голос: (строго) …Займитесь своим делом.
Врач: (не обращая внимания на Голос) …у порога...
Писательница: (поднимая голову, с ужасом) У порога?..
Старик: (подняв голову, с ужасом) У порога?...

Свет меняется. Слышаться странные звуки. Врач, проделывая загадочные движения, некой странной походкой направляется к папкам, открывает одну из них.

Врач: (читает таинственным голосом) «Вчера и Садреддин отправился в мир иной... Ушел он в таких муках?!.. Бедняга... Махая рукой покойным близким на том свете... (пауза) Но почему-то он и мне рукой махал... Все кричал: «Багир-джан, эй, Багир!.. Я иду!.. Жди меня, брат... Я здесь, и как же он...(неестественно улыбаясь) мог увидеть меня на той стороне - среди мертвых?..» (менторским тоном Саиде) Видите?!. В предсмертные минуты чего только не бывает?..
Писательница: (как заговоренная, двигается к Врачу) Постойте, где... Где вы это нашли?.. (забрав у Врача папку, читает) «...Во дворе шумно играют дети. Вск резвятся и громко кричат. А я смотрю на них из окна и тихоненько говорю: Кричите! Кричите, миленькие вы мои!.. Кто умер, тот умер... Жизнь ведь прекрасна!.. Я ведь не умер!.. Я жив!.. » (с ненавистью смотрит на Старика) Как же вы страшитесь смерти...
Старик: Я?.. Да трусливое твое племя - писак-оборванцев!.. (кривляясь) Чуть наступи, надави чуть посильнее, так они тут же готовы весь род свой продать! Безликие сукины дети!..
Писательница: Что?.. Безликие?.. Это вы мне?.. (снимает туфлю и запускает ею в Старика. Старик поднимает ее с пола и кидает обратно в Писательницу)
Саида: (Врачу)Вы это видели?.. Оказывается, все еще впереди.
Врач: (спокойно и задумчиво)Это - агония. Обычно бывает перед самой смертью. Человеку видится кто-то или что-то. Он переживает состояние тяжелейших галлюцинаций. Есть в народе такое присловье, слышали, наверное. Говорят: «Если больной скинул туфли - значит, все, конец...»

Родственник поднимается со своего места и, вынув из кармана зеркальце, подносит его ко рту Старика.

Саида: (выхватывает зеркальце из рук Родственника, нервно швыряет его об пол, укладывая Старика в постель) Убери свое чертово зеркальце!.. Замучил всех свими зеркальными иследованиями!..
Врач: (задумчив, рука на пульсе стонущего Старика, опять кому-то тихо) Это с чем-то связано… Вместо него забирают других, из соседних блоков. В доме практически не осталось пожилих и больных...
Родственник: (прячет зеркальце, быстро подходит к Врачу, шепотом, услужливо) Осталось-осталось... На четвертом этаже старуха при смерти... малю-у-сенькая такая старушонка. Легенкая, крохотная, невесомая...
Голос: (деловито) …Опять та же информация. Нас это не касается. Займитесь своим делом.
Врач: (не обращая внимания на Родственника, Старику)Недолго осталось... потерпите немного. Вам скоро станет так хорошо...
Голос: (деловито) Умирает.
Старик: (вскакивает, трезво) Кто?!.. Я?!..
Родственник: (с издевкой) А то нет, я!.. (показывая Старику зеркальце, злорадно) Ну, нет, братец, в дыхании твоем тепла, понимаешь? Что ж теперь нам делать, силком тебя дышать заставить, что ли?..
Старик: Как это нет?.. Но ведь... я разговариваю... хожу... танцую?.. (вдруг меняется в лице, схватив Родственника за горло гневно душит, жгучим щепотом) Нет тепла, говоришь?.. А ты сделай, чтобы оно было, сукин сын!.. Не заставляй меня засадить тебя опять в ту же самуь кутузку, жрать бурду!.. (оттолкнув Родственника в сторону, оптимистично зрителям) Да и что с моим дыханием? Вон, оно пожалуйста. (садится в постели, скрестив ноги, и начинает дышать по системе йогов) Смотри, доктор. (дышит) Вот!.. (дышит глубоко через нос)

На сцене появляется покойный Гафар, осторожно подходит к Старику.

Гафар (подобострастно Старику) Это тебе так кажется, Джафарыч. Это всегда так бывает. (зрителям)Человеку испуская дух, кажется… что не то что с него выходит душа, а просто что-то выпало из кармана... Ты приклоняешься, хочешь поднять его... а сам вдруг видишь... где ты... где руки-ноги твои...
Старик (в ужасе разглядывает свои руки, ловко шевелит ногами) И руки мои здесь, и ноги, вот они...
Гафар: (радостно) Теперь тебе ноги не понадобятся. Ровно неделя как ты ничего не ешь.
Родственник: (гордо) Ровно неделю и вода не проходит через горло твое...
Старик: (недоверчиво) И вода не проходит?.. Скажи, «клянусь Богом?..»
Гафар: Ни капли не проходит!.. Это... Это значит, что ты уже дышишь лицом сюда...
Старик: Лицом...
Родственник: (жестко, показывая куда то назад)Лицом туда.
Старик: (растерянно) Туда - это куда?..
Гафар: (ласково)Туда – это и есть сюда. В наши края...
Врач: (таинственным голосом) В действительности же, все стороны в одном и том же направлении...
Старик: (дыхание прерывистое, как у человека, у которого жар)В каком это направлении?.. Что за направление?.. И что вообще такое это направление?.. (вдруг взгляд его останавливается на Гафаре, в ужасе) Гафар?!.. Гафар, это...ты?..
Саида: (ударяя рукой об руку, с интонацией Родственника) Боже мой!.. Это он, о Гафаре говорит... (гордо оглядывает остальных) О покойном двоюродном брате своем. Всю жизнь ему служил шофером. Задушевным другом был...
Писательница: (из-за папок, устало) Боже мой?!.. И сколько ж друзей у него было?..
Саида:(продолжает говорить, в тон Родственнику)В позапрошлом году, бедняга, под машину попал. Вот он его сейчас и зовет. Видит значит…. (с счастливой улыбкой) Значит, дошел уже...
Писательница: Куда дошел?
Врач: (смотрит на Старика, таинственным голосом) До порога... Душа его сейчас на излете...
Старик: Разве...(оглядывается вокруг, странные огни, голоса отзываются эхом) Разве порог… – это здесь?..
Гафар: Здесь, дорогой мой, здесь... Самый что ни на есть, порог...
Врач: (голосом проповедника) А он везде… Лищь мы ощущаем его только при смерти... этот порог … (лицо просветляется) … в вечный мир наш…
Старик: (оглядываеться вокруг)А эти люди, кто они? (зрителям) ...обитатели порога, что ли?..
Гафар: И они...и мы... Все.
Старик: (в ужасе)...Порог...То есть...
Врач: (тихо, таинственным голосом)То есть переход с этого мира в мир иной...
Гафар: Это очень опасное место. Здесь все, что хочешь, может произойти. Такое может произойти?!.. Это место… (понизив голос в ухо Старика)...особая зона...
Старик: (в ужасе) Зона?...
Гафар: (тихо) Ну да... Я ведь говорил тебе в тот раз...
Родственник: (что-то поняв, изменившись в лице, подходит к Гафару, по секрету) Это... та самая зона?..

Саида осторожно присаживается на краешек кровати, нащупывает пульс Старика.

Врач: Вы бы, девушка, там не сидели. Ведь все связанное со смертью
происходит внезапно….

От слов Врача Старик стонет, Саида вздрагивает и встает.

Старик: (бредит) ...Смерть... Мертвецы... Кто?.. Где?.. Саида, ты здесь?.. А ты?.. А я?.. Темнота кругом… Душно… Выведите отсюда людей!.. Расходитесь!.. Не видите, воздуха не хватает!.. Откройте окна!..
Писательница: (механически) Отворите окна!..
Гафар: (выталкивая всех в коридор) Ну, идите, идите отсюда... Расходитесь по домам… Здесь нельзя стоять...

Раздается звонок в дверь.

Саида: (останавливаеться) Стойте! Тс-с-с! Это наверняка из энергосети... Пойду счетчик поправлю...

Саида осторожно на цыпочках двигается в сторону коридора. В это время гаснет свет. Испуганные голоса. Кто-то входит. Находящиеся в комнате сталкиваются друг с другом. Стоны Старика напоминающие крики рожениц, переходят в устрашающие вопли. В полутемноте видно как Гафар бросается на Старика и начинает душить его... Родственник читает поминальную молитву... Тетя Хадиджа, по обычаю, торопливо подвязывает Старику челюсть... Саида истерически крича: «Умер?.. Умер?..», мечется по комнате. Писательница в очках, светя фонариком в лицо Старика, наблюдает, что с ним делают покойники...
Гость, вошедший в комнату, что-то поворачивает в электрическом счетчике, включает свет. Поправив очки, считывает показания счетчика, что-то аккуратно записывает в блокнот.

Гафар: (в ужасе указывая Старику на таинственного Гостя) Это... Он!..
Сам!..
Старик: (в панике) Кто?.. ( Гафар в ужасе отступает и исчезает)
Хадиджа: (раскинув руки, причитая двигается к Гостю) Отец!.. О, отец!..
Гость: (Хадидже, тихо)Убирайся! Сгинь отсюда... (Хадиджа не обращая внимания на его слов, падает перед ним на колени, пытается обнять его ноги) Не подходи!.. Иди, займись своим делом!.. (Хадиджа в испуге отступает, зрителям) Откуда только берутся столь грубые создания!?.. (смотрит на Старика) Бедняга... ох, бедняга...
Саида: До этого ли сейчас?.. (Гостю) Дяденька… Дорогой мой, может, вы...
Гость: (не обращая на нее внимания, что-то подсчитывает в блокноте, сам с собой)Девять тысяч пятьсот шестьдесят четыре... умножим на двенадцать целых, шесть сотых... (подсчитав, что-то записывает)
Писательница: (сняв очки, раздраженно, Гостью) Товарищ, вы, может, завтра придете? Вы же видите, в доме больной. Сами видите же.
Гость: (занятый своим делом)В данный момент, доченька, нет такого дома, где бы не было больных. И если мы сейчас остановим работу из-за этих больных, город останется без света. (смотрит в блокнот) У вас долг за три месяца... это составляет... (достает калькулятор, нажимает на кнопки) ... одиннадцать манат семь копеек...

Саида нервно ищет деньги в карманах, в сумке. В это время Гость подходит к Старику. Гафар и Хадиджа застыли под властный взглядом Гостя.

Гость: (тихо Старику) Ну... как дела, дорогой?.. Готов ли ты?..
Старик: (в ужасе, Родственнику)Кто это?..
Родственник: (приложив палец к губам) Тс-с... (ужасающим шепотом) Это
он!..
Старик: Он?.. (вдруг плачет, как ребенок, сучит ногами по постели) Не-е-ет... не хочу... не пойду... Отсрочку... Отсрочку...
Гость: Да что ж это такое?.. Сколько же можно давать отсрочек? Чуть ли не два года ты изводишь меня. То на третий этаж посылаешь, то на восьмой, то на первый. Совесть должна быть у человека, в конце то концов, великодушие! В ближайщих домах пожилых людей не осталось!..
Родственник: (подступает к Гостю, настойчиво) А вы на четвертом этаже были? Там одна маленькая старушечка...
Гость: (не обращая внимания на Родственника) …Семь лет назад у тебя опухла простата, помнишь?.. Дело было к концу. Ты попросил отсрочки. Кажется, что-то писал. Ладно, все понятно. (уважительно, зрителям) Я всегда ценил художественное слово, писательский труд.
Старик: (бредит)Ад!.. Ад!.. Все кругом горит... Душно... Маленькие черные человечки... (вдруг замолкает, вздыхает, будто что-то увидев на потолке) Птица Феникс!..
Родственник: (Старику) Ну, ты уж не загибай. Откуда в Аду взяться птице Феникс?..
Гость: (достав из кармана деньги, пересчитывает их) Главный вопрос, душа моя, не Ад и не Рай...
Саида: (пересчитывая деньги, подходит к Гостю, протягивает их ему)Вот все, что есть...

Показывает Гостю пустой кошелек.

Гость: (считает на калькуляторе, Старику) Главное – не Ад и не Рай. Главное (кладет деньги аккуратно во внутренний карман пиджака) – это дорога. Это – путь, ведущий из этого мира в мир иной! Астана!..
Старик: (в ужасе)Астана?!..
Писательница: (подняв голову) Астана?!..
Родственник: (в ужасе) Астана?!.. Столица Казахстана?!

Освещение меняется, по комнате кружит нечто, напоминающее свет, ветер...Странные звуки.

Писательница: (подозрительно, Саиде) Что это?..
Саида: (растерянно) Как будто что-то изменилось...
Врач: (таинственным голосом) Эта рассвет. Возможно, на горизонте вспыхнул первый солнечный луч... (зрителям) Так во всем мире что-то меняется....
Гость: (не обращая на них внимания, Саиде) Что ж, и на том спасибо. Хоть что-то оплатили. Нельзя ведь так изводить людей!.. Я имею в виду ребят из энергоснабжения. Ведь и у них дом, семья, больные. (зрителям) Люди!.. Определяйте свои долги и оплачивайте!.. Оплачивайте и выясняйте!..
Саида: (раздраженно) Слава Богу, что нам с вами недолго уж осталось общаться. Со следующего месяца... хоть выламывайте эту дверь, никто вам не откроет.
Гость: (удивленно) Отчего же так, дитя мое?..
Саида: Потому что... потому что я... (нервно теребит кошелек, достает билет, показывает Гостю) Вот, смотрите!..
Писательница: (отрываясь от письма)Потому что она приобрела билет. В следующем месяце... (смотрит на Старика) ...надеюсь, со следующего месяца она переедет к брату в Европу...(встает) Она замуж выходит!..
Старик: (бредит) Еще чего!.. (все в недоумении, вздыхают) Она не замуж выходит... а в могилу!..
Гость: (Старику) Не болтай Старик, глупости! Это ты находишся на краю могилы, а не она. Вот когда говорил я тебе – время пришло, так ты плакал и причитал: «отсрочки, отсрочки...» Помнишь?.. Ну дал я тебе отсрочку. А потом что? Через какое-то время опять двадцать пять. И опять ты сказал, что должен что-то дописать, попросил еще отсрочки. Пожалел я тебя, как бы там ни было, пишущий человек. И снова ушел. Так ты опять нагло твердишь «отсрочки» и плачешь. Сам-то ладно, хоть этих бедолаг пожалел бы. Ну что это такое?.. И что нашел ты в этом пыльном, грязном мире?..
Родственник: (Старику) Между нами говоря, он прав. Ты уже перешел все границы!..
Гость: (не обращая внимания на Родственника) …Все у тебя ноет. Колени дрожат, челюсть свисает. Даже хлеб, и то прожевать не можешь. (заглядывает куда та в даль) А там... (достает из стакана зубной протез Старика, вертит на руке) ...такие игрушки там тебе не понадобятся.
Врач: (ласковым голоском) Это не от него зависит. Ему не дают оторваться отсюда его клетки привязанные к этому миру.
Старик: (бредит) ...Клетки мои привязанные... мои любимые, мудрые, верные мои клеточки... Как же я люблю вас... (обнимает себя и целует свои плечи, руки)
Гость: (терпение его на исходе, грозно)Гражданин Абасов!.. Встать!..

Старик выскакивает с постели и падает перед Гостем на колени.

Старик: (с мольбой, тихо) Я все написал, товарищ Багиров.
Родственник: (тихо) Ого!...
Старик: Все, как было. Так, как вы сказали, гиблейи-алем! Малики-бил истиглали-кюлли джахан!..
Гость: (его охватывает нервный смех) Старик... Я – не...
Старик: (не обращяя на его слов внимания)…Все, как было, написал. От точки до точки. Как говорят: «Что написано пером, не вырубишь топором!» «Написанное не пропадает!..» Все написал. И так все разложил, чтобы попало в определенные руки. На это я потратил годы, товарищ Багиров. Упорно, неустанно трудился во имя преданности и верности Вам. Ни дня покоя не знал!..
Родственник: (качая головой, Врачу) Бедный брат мой... Сколько пережить пришлось ему на государственной службе. Вот и результат. Всю жизнь прожил в страхе. Рассказывал о тайных встречах по ночам со Сталиным. Говорил: «Коба сам каждую ночь во сне требует у меня отчет…»
Старик: (в сторону Родственника) Тьфу!.. Доносчик, поганый!..
Писательница: (в недоумении) ...Отчет?.. Какой отчет?..
Старик: (на коленях, Гостю)…Товарищ Сталин, разрешите. У меня еще остались незаписанными кое-какие мысли, связанные с вами. Позвольте...
Родственник: (подходит к Гостю, указывая на Старика, тихо)Это он… В прошлый раз я уже сообщал вашему коллеге. Это он ведет пропаганду против вас…
Старик не обращая внимания на них продолжает говорить.Хадиджа подходит к нему, поднимает его с пола и уводит к кровати.

Гость: (наигранно удивляясь) Против меня?..
Родственник: Говорю, как есть.
Гость: (улыбается) Да кто он такой? Что он может обо мне говорить?..
Родственник: Вы его не достаточно знаете. Он описывает... (жарким шепотом) ваши операции!..
Гость: (с интересом)Операции?.. Какие еще операции?..
Родственник: (в страхе и в растерянности) Все предсмертные операции. (еще тише)Я говорю о тонкостях момента перехода на ту сторону... (голос меняется) Знаете, как он описывает этот тончайший, тяжелейший момент, требующий умения испытывать высокие чувства, благородные ощущения… (совсем тихо) А он о вас... говорит чуть ли не как о палаче-кровопийце...
Старик: (бредит, песню поет)
Гость: (положив руку на плечо Родственника, печально) Ты вот что, садись, читай.

Родственник, достав из кармана молитвенник, садится на прежнее свое место и напевно читает молитву.

Старик: (якобы бредит. С победным торжеством) …Ничего не выйдет!.. У всех у вас поминальную халву есть буду, сукины дети!.. На него поглядите только! Приказывать надумал идиот!.. И что?.. А ничего!.. Кто бы ни сказал это, сказал верно: «Всему свое время!»
Гость: (подходит к Старику, становится у изголовья) Ну, Старик, хватит дурака валять. Давай, читай предсмертную молитву.
Старик: (очнувшись в ужасе) Уже?!.. Но... (показывает на Родственника) ведь он же уже читает?!..
Гость: Это тебя не касается. Та молитва для живых.
Старик: (выкатив глаза) Это значит... в смысле я уже ухожу?..
Гость: Да ты не бойся. Все пройдет так чинно-благородно, что твой дух не обидится. (окружающим) Я всегда ценил поэзию, художественное слово...
Старик:(внезапно вскакивает и, чтобы спастись от Гостя, набрасывается на Писательницу)Слушай, что ты опять там ищешь, а?.. Отцовское наследство унаследовала что ли?!.. Да, что за наглость?!.. Разве эта девочка...(показывает на Саиду) не сказала тебе, чтобы ты не приходила в этот дом?.. Что «дедушке, при виде тебя, становится плохо?..» (Саида обнимает Писательницу, словно защищая ее) Как еще сказать человеку, а?!..
Писательница: (устремившись глазами папкам) Это – мой дом.
Старик: (глаза вылезают из орбит) Что ты сказала? Твой дом?.. (остальным) Вот вам пожалуйста. Видели? Я ведь знал… Знал, что, все это не так то просто. Ведет куда то. (Писательнице) И с каких это пор он стал твоим?.. (зрителям) У чернушки-то оказывается своя печаль,...
Родственник: (сквозь молитву Старику) Да ты не обращай на нее внимания, болтает, что придется. То она якобы пропавшую бабку свою ищет, то в папках копается. Теперь вот, к квартире прицепилась. Сама не знает, чего хочет...
Гость: (Родственнику) Ты, дорогой, не отвлекайся, займись делом своим. (Родственник читает молитву).
Старик: (надвигается на Писательницу)…То на меня кидаешься, то на папки, то бабушку какую та вспоминаещь... Давай, по мужски, скажи ка правду. Что тебе от меня нужно, пусть слышат все!..
Писательница: (мыслями у папок) Я вам говорила.
Старик: Что ты говорила, дитя мое?.. Говорила что, ищешь бабушку свою, которую потеряла мол, шестьдесят лет назад. Ведь так ты сказала?!..
Писательница: Я не ее ищу. Мне от вас сведения нужны о ней и вообше о тех годах, только и всего.
Родственник: (откладывая молитвенник, встает) А кто так сведения просит? Больного старика, стоящего одной ногой в могиле...
Старик: (тихо Родственнику) Я обеими ногами здесь.
Родственник: (подходя к Писательнице) ...приперла к стене, и все потому, что сведение собираешь?. Этот человек пятьдесят раз говорил тебе на родном языке, что не знает ничего о твоей бабушке! А ты никак не отстанешь, копаешься по всюду, как крыса подколодная…
Старик: (отодвигаясь куда-то подальше, тихо Родственнику) Оскорбления... Скажи про оскорбления!..
Родственник: (продолжая наседать на Писательницу) Человеку в возрасте твоего деда, да еще в подобном состоянии – больному, при смерти, говоришь непотребные слова, выдвигаешь черт знает какие обвинения!..
Писательница: (нервно) А он?!.. Он не оскорбляет меня?!.. И меня, и весь писательский союз!
Старик: (откуда-то сзади) Да чтоб развалился ваш этот поганый союз! Перо это ваше блудное сразило вас всех - писак!..
Родственник: А ты отчего терпишь все эти оскорбления?.. Если ты правильный человек, почему не уйдешь к себе домой?..
Врач: (откуда-то со стороны Писательнийе) Оказание людьми давления друг на друга – большой грех.
Старик: (вдруг подбегает и, оттеснив Родственника, Писательнице)Тебе чуть ли не в лицо плюют, гонят в шею, а ты все равно не отстаешь!..
Гость: (Писательнице)Если создания, находящиеся при смерти, чем-то обеспокоены, они никак не могут отдать Богу душу. Это состояние называется на излете. (Писательнице) Не бери грех на душу, доченька...
Писательница: (теряется, Гостью искренно) ...Я... это не нарочно... Это не от меня зависит... (опускает голову) Я… просто не могу жить по другому… То есть, без того, чтобы писать... чувствую себя как то… оголенной...
Старик: Ложь!.. Ложь чистой воды!.. (передразнивая) «Это не зависит от меня…» (зрителям)Опять выдумывает!.. Все, сказанное тобой – чистейшая литература!.. Куда ни попадя, суешь эту свою проклятую литературу!.. Довольно!.. Ну уж меня то не проведещь... (будто раскрывает тайну) Вот в этом как раз таки литература твоя проклятая бессильна!.. Здесь попахивает совсем иным...
Писательница: (в удивленно) Что вы этим хотите сказать?..
Родственник: (злорадно, Писательнице) Ну... что? Чего растерялась?.. Если ты честный человек, найди себе оправдания, ответь.
Писательница: (потрясенно пожимает плечами) Чего мне теряться?.. Я… (оглядывается на зрителей) …честный человек. (самоуверенно) И сюда я не красть пришла.
Родственник: (с упоением) Ну так обьясни, зачем пришла?..
Писательница: Я... ведь уже говорила... (виноватым голосом) Говорила, что работаю над произведением...
Родственник: Господи, помилуй.
Писательница: …о старом чиновнике, который портил жизнь людям в 37-м...
Родственник: (бьет рукой об руку, зрителям) Нет, вы только посмотрите на ее наглость, а?!..
Саида: (в панике отстраняется от Писательницы) А ты мне этого не говорила...
Старик: Да-а... Вот и добрались до сути. Наконец-то, оставив выдумки, ты сказала правду!.. (неожиданно зрителям) Люди! Этот женьщинаподобный человек... нет-нет... это наглое существо – преступница!.. Поверьте мне, дорогие мои!.. Видели?.. Она сама призналась. Не нужны ей ни какие папки, ни пропавшая бабушка. Она сама это сказала!.. Этому человеку... (в ужасе, со слезами) нужен лишь я, я!.. С этой целью она и приходит сюда!.. Чтобы довести меня, до конца... Слышали, что говорит?..
Гость: (зло, Старику) Ты, Старик, читай пожалуйста свою предсмертную. Повторяй за мной: Ашхаду анна ла илаха иллаллах!..
Старик: (будто не слыша Гостя, плаксиво)...Оказывается, я… (зрителям) пенсионер с многолетним стажем, ветеран труда… (достает из стакана протезы, одевает) …всего лишь материал для этого человека, с мировой славой... (с особым ударением) ...Нобелевского лауреата!..(жалостливо Писательнице) Ничего другого, о чем писать, ты не нашла да, дитя мое?..

Опустив голову, Писательница быстрым шагом направляется к письменному столу.

Родственник: Гляди-гляди, опять туда...
Старик: (в ярости) Не тронь!..
Писательница: (не оборачиваясь, сурово в сторону Старика) Они мои! Разрешение я получила у Саиды!..
Старик: (в панике) У Саиды?.. А кто такая, извените вы меня, Саида?! Саида что ли создавала всю эту вершину?.. (с ненавистью смотрит на Саиду).
Саида: (растерянно) Да я… Я сказала, отдам позже... то есть, после всего э-то-го... Ой…
Родственник: Ах вот как?! Враг-то, оказывается у самого, что ни на есть, очага!
Старик: (кричит) Так вот что я скажу:Откройте вы оба свои уши и слушайте. Никакого этого «позже» не будет!!.. (в ярости кидается к письменному столу, на Писательницу. Они борются. Родственник и Саида вмешиваются в драку)
Родственник: (зрителям, пытаясь разнять) Ну, что за бессовестный человек, а?.. Она и Нобеля вот так получила! Эй, эй, детка, детка!..
Старик: (задыхаясь, борется с Писательницей) …Я еще не у-мира-ю!.. И ни со-бира-юсь по крй-ней мере в ближай-шее вре-мя... И пап-ки… эти… нотариаль-ным порядком сдам го-сударс-тву... Пусть хранят-ся в архи-ве для исто-рии!.. (обернувшись, вопит во весь голос) Нота-ариуса сюда!..

Писательница бросается на Старика, пытаясь забрать папки. Они снова сцепляются в драке.

Гость: (мирно) Товарищи, товарищи, ведь нельзя так. (пытается разнять их, но получает от кого то сочную оплеуху, грозно) Успокойтесь!!.. Соблюдайте порядок!!. Стыдно, вы же интеллигентные люди...

Все толпятся, но не могут разнять Писательницу и Старика.

Гость: ( вдруг громко)Гражданин Абасов!..
Старик: (вздрагивает, отпускает ворот Писательницы, вытягивается по струнке)Да, товаришь Ёлдашев!..
Гость: (заглядывая в блокнот)У вас трехмесячный долг за свет!.. (становится рядом со Стариком, тихо ему в ухо) Все, Старик, время твое вышло. Говори: «Ашхаду анла илаха иллаллах!...»

Увидев это Родственник быстро занимает свое место и все громче читает заупокойную молитву.

Писательница: (оправляясь после рукопашной, массируя шею, с ненавистью, Старику) Погоди, погоди, старая гиена!.. Вижу, опять играешь... выкручиваешся… опять пытаешься выиграть время... Только со мной... (грозит ему пальцем)... эти игры не пройдут!..
Старик: (якобы бредит, в ужасе) ...Гафар, Гафар, хватайте ее!.. Вон он, опять в руках у нее пистолет! Не видите, что ли? Она убить меня хочет! (всхлипывая, громко) Ашхаду анла илаха иллаллах!.. Ащхаду анна Мухаммедин Расуллиллах!..
Родственник: (в недоумении, перестает читать молитву) Пистолет?.. Какой еще пистолет?..
Гость:(Родственнику, раздраженно) Да ты читай, читай, не останавливайся. (Старику, гневно) Продолжай, ни останавливайся!..
Писательница: (в ярости бросается к кровати Старика, становится лицом к лицу с ним, с ядовитой злостью) Да, Старик, ты прав. Я, и правда, шпионка!.. (заворожено) Шпионка, засланная с особым заданием!...
Старик: (зрителям, плаксиво) Видели?.. Наконец сама призналась. Я же говорил вам?.. Говорил ведь!. А вы не верили. Каждый раз, говорил, с пистолетом в руках приходит. А вы… (задыхается) …смотрели, как бараны!.. Говорил же ведь я, что не нужны ей ни какие папки, ни что другое... Все это че-пу-ха... (будто падает в обморок)
Саида: (стоя на коленях перед кроватью, плачет) …Деда, дедушка... ведь эта же… (показывает на Писательницу) …Саяд... наша Саяд... соседка Саяд... маленькая, озорная Саяд... Помнишь?..
Старик: (не обращая внимания на Саиду)…Папки! Пропавшая бабушка! Летопись семьи!.. Говорил вам, а вы не верили. (неожиданно тихо, зрителям) О-о!.. Она не та, за кого себя выдает... Это страшное существо... Таких и в боях под Моздоком не встречать...
Саида: (Писательнице) ...Не узнает...
Писательница: (суетится, словно к чему-то готовясь) Узнает-узнает. Так он каждый день меня узнает… Раньше всех!.. По шороху моего плаща, по запаху духов узнает!.. (внезапно вставляет обе руки на Старика, будто держа пистолет. Огромная тень руки постепенно превращяется в оружие) Послушай старик, вообще та ты прав! Я не из тех что ты видел... Я... (откуда-то доносится звук неспешно взводимого курка пистолета) Я - ЧЕЛОВЕК НОВЫЙ!...

Раздается громкий звук выстрела…
Освещение меняется... Странные звуки. Крики: «Умер!...» «Умер!» - сливаются. Все, кроме Писательницы, мечутся по сцене…
Загорается свет.
В комнате Писательница, Саида, Родственник и Старик. Писательница стоит в центре, в растерянности осматривая свои руки…
Родственник лежит на полу рядом со своим стулом, держась за сердце. Саида сидит на коленях перед Родственником, плачет. Старик стонет в постели.
Старик: (с победным торжеством) Я знал!.. Как всю свою жизнь знал все вперед!.. Знал, что в конце концов кто-то придет!.. Придет и спасет!..
Саида: (тресет Родственника за плечо, плач ее переходит в крик) Дядя, дядя!.. Как же так?!.. Ну как это может быть?!.. Ведь…

Постепенно все погружается в темноту. Видна только Писательница.

Писательница: (медленными шагами подходит к зрительскому залу, со странным спокойствием)

Бусы – дети шеи, плеч...
Слезы – дети глаз…
Так какие же из них собрать?
Слезы, или бусы?..
Ой-ой, ни так я собрала…
Бусинку от бусинки оторвала,
Слезинку к бусинке,
А бусинку к слезинке нанизала,
Ой-ой, опять ошиблась я…
Совсем чуть слез собрала...
К одной слезинке, погляди,
Вон сколько бусин нанизала...



Слышится трель мобильного телефона. Освещение меняется. Все окрашивается в зеленый цвет. На кровати Старик, Саида и Писательница. Вокруг кровати в различных позах стоят покойные. Родственник среди них.




КОНЕЦ

Катастрофа

Тихо, спокойно в спальне. Лишь время от времени со двора доносились отчаянные кошачьи вопли. Можно было подумать, что каждую ночь во дворе кто-то терзает кошек.
В такие ночи, когда мужа нет дома, ей кажется, что это именно он мучает бедных животных.
Она щелкнула выключателем, переоделась в ночную сорочку и села на кровать. Потом снова встала и включила свет. Забыла намазать лицо кремом. Села перед зеркалом и отвернула крышку тюбика…
Как же давно, подумалось ей, я покупаю этот крем, несу его домой, днем и ночью мажу им лицо. Если собрать весь крем, что я использовала, наверное, набрался бы немалый баллон. Сколько же килограммов крема сожрало мое лицо?!
Она начала лениво втирать крем, потом кончиками пальцев помассировала кожу под глазами, лоб. Ей казалось, что после массажа морщин становилось еще больше. Может, она неправильно делает этот массаж? Или похудела, и потому морщин прибавилось?! Короче, что бы там ни было – картина отвратительная.
Она снова выключила свет и легла. Тупо ныли мышцы ног… Вспомнилось, что уже два дня не занимается гимнастикой.
И тогда она лежа стала поднимать и опускать ноги, делать различные упражнения. От гимнастики тело и голова вспотели и начали чесаться.
С раздражением она подумала, что нормальный человек делает зарядку по утрам, чтобы потом принять душ, позавтракать с удовольствием и так далее. А она утром едва успевает одеться. Трое детей, их надо накормить, собрать, потом накормить и собрать мужа…
Муж у нее как будто парализованный, дашь ему есть – съест, не дашь – так и останется голодным. Дашь свежую сорочку, выглаженные брюки – наденет, не дашь – так и пойдет в несвежем. Значит, и мужу своему она была матерью. Для всего дома мать.
…Ей стало до тошноты противно. Устала она быть матерью. А кем же она хочет быть, подумалось тогда?..
И еще подумала, а может, плюнуть на все эти гимнастики?! Послать к чертям диету. С тех пор, как села на диету, у нее совершенно расшатались нервы. Стоит почувствовать запах еды, как буквально все тело дрожит… Да что же это за мучение такое?!. Толстеет – ну и к черту, морщины – так пусть хоть все лицо сморщится, волосы выпадают – да хоть бы и лысой останется, дальше-то что?!. Кому нужна ее внешность, кому она хочет понравиться, делая все это, - она и сама не могла толком понять.
...Она вертела ногами, и кровать при этом скрипела так, будто ломают сухие доски…
Она думала о том, что последнее время муж не приходит домой до тех пор, пока она не уснет. А стоит заснуть, как в ту же минуту раздается стук в дверь, и она вскакивает с бешено бьющимся сердцем, с сонным лицом и растрепанной головой идет открывать дверь, и в глазок увидит его, бледного от страха, униженно улыбающегося…
Он войдет, мельком взглянет на ее заспанное лицо. А выражение ее лица в тот момент будет зависеть от того, что приснилось ей перед тем, как раздался стук. Либо она ворчливо подвергнет мужа допросу, либо разразится проклятиями, или же тихо ляжет в постель, чувствуя себя самой несчастной женщиной на свете. Но сон у нее всякий раз пропадает, сердце начнет биться неровно, до самого рассвета она проворочается в постели, усядется и станет с ненавистью смотреть на спящего с открытым ртом мужа. А тот до утра будет во сне отвратительно скрежетать зубами или с сонным воем чесать живот. При мысли об этом она ощутила, как ее саму охватила нервная чесотка. Ну, до каких пор это будет продолжаться?.. Сколько же можно вызывать отвращение в человеке, раздирая, как на терке, его нервы?!.
Вот потому-то, муженек, в тридцать лет она так стремительно постарела, что на вид ей уже можно дать все пятьдесят. Однажды ей даже приснилось, как она стареет. Снилось, что у нее начинают зудеть ногти. Она пытается их почесать, а ногти сыплются на ладонь. Следом начинают зудеть зубы, и выпадают, остаются у нее в руках. Потом уши, нос, грудь – все зудит. И она чешет их, а они осыпаются ей в ладони…
…Теперь она вертела в воздухе ногами, словно ехала на велосипеде. И при этом старалась глубоко дышать. Так лучше ощущалась упругость мышц живота.
Что подумали бы люди, если б увидели, сколько сил она тратит, чтобы следить за собой.
Она знала, что соседи и так осуждающе глядят ей вслед и болтают за спиной невесть что…
Родня в лицо улыбалась, а между собой один аллах знает, что они говорили?! На днях брат оглядел ее осунувшееся и ставшее похожим на кутаб худое лицо, задумчиво покачал головой и сказал: «Во что ты превратилась?!»
…И действительно, подумала она, во что я превратилась? Похожа на девочку-пятикласницу. Потому последнее время и дети не слушаются ее. Что ни скажет, смотрят на нее и смеются.
Самое странное, что весила она сейчас меньше, чем ей положено, а хотелось еще и еще похудеть. Как будто желала раствориться, исчезнуть. Порою, не в силах удержаться, она наедалась до отвала. Но потом впадала в такое неистовство, что готова была распороть свой сытый живот, вытащить и выбросить все, что там есть.
Наверное, это тоже своего рода сумасшествие, думала она.
…За стеной на лестнице иногда слышались звуки шагов. Кто-то торопливо поднимался наверх или спускался вниз… Время от времени где-то надсадно кашляли. Казалось, кашель этот, гулко отзывавшийся во всем блоке, доставляет кашляющему наслаждение…
Порою шаги раздавались совсем близко, у самых дверей, но в тот же миг рядом с гулким грохотом открывалась дверь, человек входил, и все стихало.
Она внимательно прислушивалась ко всем этим шагам и представляла, что это муж поднимается по лестнице, приближается к их двери, но потом, передумав, опять уходит. И так повторялось несколько раз. Муж не хотел возвращаться домой.
От гимнастики ли, или от чего-то другого у нее заныло сердце. Она встала и широко распахнула обе створки окна.
Сделала глубокий вдох, наслаждаясь свежестью воздуха. Ей нравился этот аромат. Через несколько дней, похоже, станет совсем тепло, солнце будет слепить глаза, бесцеремонно расцветут деревья, вдохновленные поэты разродятся глупыми стихами о весенних запахах, о почках…
Но никому и в голову не приходит, что каждый год повторяется одно и то же: и весна, и теплое солнце, и почки, а кроме этого - в весне ничего и нет.
И вообще, подумала она, весна – самое отвратительное время года. Есть нечто лицемерное в том, что этот старый и мудрый мир каждый год так преображается, молодеет, прихорашивается. Этому старому миру больше подходят осень или зима. Потому что начинается и кончается этот мир зимой, холодом, смертью. И мертвых в этом мире больше, чем живых…
Дойдя до этой мысли, она подумала обо всех своих умерших родных. Матери, отце, дедушке с бабушкой, тетках, дядьях… Все умерли. Осталась только она. И завладели ею люди, которых знает всего каких-нибудь десять-пятнадцать лет – муж, трое никому не нужных детей.
…Дети были похожи на мужа, причем так похожи, будто это он их родил. Вот почему она хотела умереть. И еще ей хотелось умереть потому, что снова пришла весна. Черной злобой наливалось сердце, когда она видела пестрые цветы, соловьев, зеленые травы, радостные лица людей. И еще ей хотелось умереть потому, что все вокруг - лживо, фальшиво, искусственно… И людской смех, и пение птиц, и бабочки умрут к заходу солнца, и у цветов жизнь – всего лишь мгновение, а траву скоро высушит солнце, и она пожухнет…
Так она думала и чувствовала стыд перед детьми за свое желание умереть. Ведь это все равно, что бросить их на полпути и сбежать. Зачем же рожала тогда?!.
Разве знала она, рожая, что радость материнства приходит после родов, когда прекращается боль и тело блаженно отдыхает, и еще - когда ты видишь рожденного тобой младенца. А чему было радоваться теперь, когда дети выросли?! Большие дети, большие заботы.
…Никакого другого мудрого высказывания о детях она вспомнить не смогла.
Значит, она не может сейчас бросить детей и сбежать. Не имеет права.
Какое это несчастье, выходит, она должна заслужить даже право на смерть. Очевидно, для смерти есть свои неписанные правила, сроки, разрешение.
Может быть, то, что она испытывала сейчас, было каким-то мимолетным состоянием?! Слава богу, она пережила достаточно таких состояний. Сколько раз она хотела покончить с собой… И вспомнила вдруг, как стояла однажды с ребенком на руках на балконе и внезапно захотелось ей бросить вниз эту что-то лепечущую, жующую беззубым ртом яблоко девочку. Долго потом ее преследовало видение брошенной вниз малышки, как та летит, кувыркаясь в воздухе, падает на землю, умирает… Дочка тогда была особенно похожа на мужа. В то время муж и дети были заодно. Первую половину ночи она ждала его возвращения, вторую половину – возилась с недавно родившимся сыном, а днем – с дочкой. Не забывается, как изнуренная усталостью, бессонницей, она то и дело волком набрасывалась на первого попавшегося под руку. Помнится, даже в зеркале она замечала, что все больше становится похожей на волка.
Собственно говоря, она и сейчас похожа на волка. Нет, не на волка, скорее, на собаку. Собаку с умными и преданными глазами.
Такое с ней бывало и раньше… Она уставала от этого мира… Да, бывало. Но никогда так долго не продолжалось. Желание смерти через день-другой проходило. А потом в душе она тысячу раз благодарила аллаха за то, что еще жива, потому что жизнь прекрасна, полна смысла и тайн и т.д. и т.д.
…По соседству кто-то заливисто смеялся, казалось, вот-вот он сейчас задохнется от смеха. Причем нельзя разобрать – женщина это смеется, или мужчина. Да что они там, с ума сошли?! Плотно захлопнув окно, она задернула занавески. Обернулась, посмотрела на часы. Скоро два.
Она легла в постель и уставилась в темный потолок.
…Звука шагов в блоке не слышно. Все двери уже крепко заперты. Словно закрылся сам вход в их дом. Приди сейчас муж, он не смог бы и двинуться в этой тишине, подняться наверх.
Тишина такая, что, кажется, можно услышать голоса вещей.
Вот тихо зашуршали пакеты с бельем, стопками сложенные в шкафу. Словно они устали от тесноты и теперь слегка расслаблялись, отдыхали. Заскрипели половицы, как будто на них ступил тяжеловес.
…Когда в комнате наступала такая тишина, ей чудилось, что откуда-то на нее надвигается дыхание беды, которая где-то уже произошла. Да, это была не просто тишина. Случилась какая-то катастрофа. Поэтому муж никак не возвращается домой. Сегодня с полудня его не было на работе. Опять, наверное, связался с этим своим другом, следователем. Один аллах знает, о чем они сейчас беседуют между собой, какие вопросы обсуждают.
Тот еще следователь! Разговаривая, он постоянно смеется, глаза его сужаются, а во взгляде появляется непостижимая убежденность, и говорит он вечно с какими-то намеками, значения которых не понимает даже сам. В разговоре он часто повторяет «так как», и это вызывает у собеседника сильное раздражение. «Так как у меня вечером было дело… так как и говорю».
Сколько раз она все это говорила мужу. «Чтоб ты сдох!», повторяла она ему. Но что толку?! Муж сдыхать и не собирался. Напротив, день ото дня все больше поправлялся, причем толстели почему-то, в основном, его ноги.
Сейчас муж, наверное, садится в машину, включает мотор…
Вечером, когда темнеет, машин на дачных дорогах становится больше, они слепят острыми, как клыки, лучами фар. От тепла мотора муж совеет, веки у него опускаются, челюсть отвисает – так и ведет машину…
…В другой комнате дочка закричала во сне:
- Ты маленький! Ты сам маленький!..
Девочка часто кричит так во сне, ей снится, что она дерется с младшим братом. Они и днем частенько дерутся. И, в конце концов, всегда битой оказывается девочка.
Она подумала, что несправедлива к дочери, всегда защищает сына. Вот почему та иногда исподлобья, с ненавистью смотрит на нее, кажется, вот-вот набросится, перегрызет ей горло, выпьет кровь. У нее заныло сердце при мысли о том, что бедная девочка целыми днями сидит одна-одинешенька дома, в четырех стенах.
Каждый день, когда она в перерыв прибегает домой, дочка ждет ее под дверью, бледная от своих страхов. Лицо у нее такое, будто дверь сейчас откроет какой-то человек в черных перчатках, черных очках, войдет в дом, сожмет свои черные руки на ее тонком горле и сдавит, что есть сил…
И каждый день, входя в квартиру, она говорит девочке одно и то же.
- Уроки сделала?
- Угу.
- Кушала?
- Угу.
- Никто не звонил?
- Нет…
- Иди, умойся…
Потом они садятся друг против друга и едят. А лицо дочки по-прежнему бледное. Как будто кто-то и в самом деле напугал ее, выскочил вдруг из-за угла и напугал. А может быть, девочка действительно чего-то боится, подумала она?! Может быть, каждое утро, когда муж уводит сына в детский садик, она сама, торопливо одевшись, убегает на работу, маленькое сердце этой девчушки в одиночестве сжимается в кулачок и трепещет?.. И один аллах знает, что происходит в этих больших, тихих комнатах, пока она не вернется в перерыве домой, чтобы накормить девочку и отправить ее в школу?! Какие стуки, какие скрипы и шепоты доносятся из каждого угла квартиры:
- Не будешь бояться до моего прихода?
Дочка качала головой и спокойно смотрела ей в лицо.
- Если соскучишься, посмотри телевизор, включи магнитофон… А лучше всего – повтори уроки…
- Я боюсь только когда возвращаюсь после уроков.
Она чуть не подавилась куском, который был у нее во рту:
- Но в это время я уже дома.
Девочка чуть-чуть покраснела:
- Мне по дороге страшно… ведь уже бывает темно…
- Что поделаешь, доченька, раньше шести я никак не могу уйти с работы. И отец твой… сама знаешь, раньше восьми никогда не заканчивает…
Девочка разворачивала голубец.
- Да к тому же тебе и идти-то всего-ничего… Два шага… Будь осторожна только, когда переходишь улицу.
Пообедав, девочка брала портфель и уходила. И после ухода дочки ей казалось, что вся съеденная пища поднимается и подкатывает к горлу.
Что же будет с девочкой, подумала она, если муж сейчас попадет в аварию и погибнет?! Кто удержит ее, когда, возвращаясь с работы усталой, она готова избить разбаловавшуюся дочку? Ведь однажды она до смерти может забить ребенка…
Почему, думала она, дочка так раздражает ее, так действует ей на нервы?! Может, потому, что она, чем дальше, тем больше, становилась похожей на нее?! Она смотрела на дочь и видела перед глазами собственное детство.
И тогда ей казалось, что все начинается сначала: темные, душные школьные годы, короткое студенчество, потом замужество и т.д. и т.д. Дочка была для нее олицетворением тех лет, которые она хотела убить, уничтожить, раз и навсегда покончить с ними.
…Со двора раздался такой душераздирающий кошачий вопль, будто кричала не кошка, а где-то поблизости оплакивали умершего… Вой резко оборвался.
…Нет, не мог муж так надолго задержаться, ничего не сообщив о себе. Сердце ее беспокойно забилось. Отяжелевшие веки открылись. Сон пропал.
Да, в один прекрасный день авария неизбежно должна была случиться. Вот этот день и наступил.
Она представила себе эту картину в разных вариантах…
…Машина перевернута… Из-под нее торчит посиневшая, безжизненная рука мужа… Разбитое рулем лицо обезображено до неузнаваемости…
Машина потеряла управление и, переворачиваясь в воздухе, летит в пропасть… Из машины доносится ужасающий мужской крик…
Да, произошла авария… Давно должна была произойти. Она уже не раз предчувствовала это, видела во сне. Потому что нельзя было больше жить до такой степени размеренно и спокойно, без всяких происшествий.
У каждого человека в жизни бывает масса взлетов и падений. У кого-то умер близкий человек, другой сам умирает, один бездетен, а у другого столько детей, что он не может их прокормить.
Она стала перебирать в памяти истории о «сладкой жизни», «жизни в полоску», «горькой жизни»…
Да, с этой ночи у нее начинается полоса трагедий. С этой ночи жизнь будет показывать ей лишь свои черные стороны. Потому что муж ее умер. Умер…
…Она решительно поднялась и в свете уличного фонаря взглянула на часы. Четвертый час. Потом подошла к окну и стала смотреть на безлюдный, темный город. Бесконечные ряды ровных коробок - черных домов, напоминающих надгробия. Этой ночью город был похож на огромное кладбище…
Надо обзвонить родню мужа, предупредить… Но о чем предупредить, подумала она тут же, что сказать?! Что он умер?! А если он жив?! Нет, точно умер, потому что она ощущала себя совершенно одинокой. Сейчас она чувствовала себя настоящей вдовой.
Прибраться бы в доме, подумала она, привести себя в порядок. Потому что как только рассветет, мужа найдут и привезут домой.
Или сразу отправят в больницу на вскрытие. А она будет сидеть за дверью морга, плакать и ждать. С черным платком на голове, в черном платье… И тут она вспомнила, что у нее нет ни одного приличного черного платья, такого, чтоб можно было в нем на людях показаться. Завалялось где-то одно, сшитое три-четыре года назад, но ведь она сильно похудела, и платье будет на ней висеть.
…Она зажгла свет. Покопалась в шкафу, потом принялась стаскивать со шкафа огромные, тяжелые чемоданы. Потому что вспомнила, что это черное платье она в прошлом году свернула и сунула в какой-то чемодан.
Замок одного из чемоданов был открыт и оцарапал ей ногу. Из ранки потянулась струйка крови. Она пошла на кухню, оставляя за собой отметины крови на полу, взяла бинт и вернулась в комнату. Когда она перевязывала ногу, ей пришла в голову мысль, что и муж, наверное, где-то сейчас так же истекает кровью. Ей стало не по себе от этой мысли. Она пошла в коридор, зажгла свет и стала разглядывать капли крови на полу. Потом принесла мокрую тряпку, опустилась на колени и, преодолевая отвращение, принялась вытирать эти липкие пятна.
Затем открыла чемоданы, высыпала все тряпки из них посреди комнаты. Черное платье обнаружилось в маленькой сумке. Она вытащила его, приложила к себе, а потом примерила. Его требовалось сузить со всех сторон на четыре пальца.
Она принесла из кухни коробочку, где хранились иголки, нитки. Вставила нитку в иголку, посмотрела на часы. Без четверти четыре. Скоро рассветет.
Она вывернула платье наизнанку и, наметывая стежок за стежком, подумала: – ну, придет она в этом платье в больницу, и как там себя вести?!
Наверное, надо с рыданиями подбежать и броситься на тело мужа…
Вспомнилось, как вела себя мама, когда умер отец. Мама не плакала, лишь побледнела, и под глазами появились черные пятна. «У мусульман считается неприличным, когда жена оплакивает мужа», - сказала она тогда.
Так что плакать совсем не обязательно. Ей стало грустно, она вспомнила те давние времена, когда еще ходила в невестах.
Нет, в больнице она тут же начнет плакать, отвернувшись к стене. Она хорошо знала свой характер. Когда плачет, ей обязательно надо опереться на что-нибудь. Силы ее иссякли, от слез что ли?! Наверное, к ней подойдут, уведут куда-нибудь. А вдруг никто не подойдет? Что если о ней забудут?!
…Она уколола иголкой палец. Из ранки показалась кровь. Отрезала еще кусок бинта и перевязала ранку. Что же это она думает о таких глупостях?! Лучше бы ей себя пожалеть. Одинокая, с тремя детьми на руках…
Продукты, которые муж, обливаясь потом, тащил с базара и втискивал в холодильник, кончатся через пару дней. Через пару дней ей самой придется ходить на базар и тащить домой тяжелые корзины, чувствуя, как набухают жилы на руках, как горят ладони.
Но зачем ходить на базар, если мужа уже нет, подумала она?! Сама она на диете, а дети, слава богу, кроме фруктов и сладостей ничего не едят.
Значит, она избавлена теперь от таких неприятных процедур, как необходимость таскаться на базар, мыть купленные там перепачканные землей картошку и лук, отмывать от крови мясо, раскладывать продукты по местам. Купит десяток яиц, сунет в холодильник, вот и все. Как хорошо, что есть яйца, подумала она. Замечательная это вещь! И рук не пачкают, и не воняют. И готовить их -– одна минута.
При мысли об этом она почувствовала огромное облегчение. Какое счастье, что ей не придется больше готовить обед. С этой минуты заканчивается ежедневная война с мясорубкой, которая пряталась на кухонной полке. До сих пор эта мясорубка была для нее самым главным врагом. Лезвия ее от ежедневной заточки стали тонкими, как крылышки бабочки, и вместо того, чтобы перемалывать мясо, веревкой наматывали его на себя.
Если не надо будет готовить обед, то теперь ни к чему воевать с мясорубкой, с жутко воющим точильным аппаратом, она избавлена и от металлической щетки, которой моет жирную посуду и от которой до крови стирается кожа на пальцах, и от необходимости по три-четыре раза в день мыть газовую плиту с пятнами от еды. Да-а, думала она, ощущая, как по всему телу разливается тепло, от скольких неприятностей она избавлена. Ей вспомнились сразу все эти противные домашние вещи, которые она годами ненавидела, но которые вошли в ее плоть и кровь, снились по ночам, от них с этой ночи она избавилась… и тут же заметила, как дрожат от волнения ее руки, как вспотела вся до корней волос… Неужели она опять заживет нормальной жизнью? В предвкушении будущей свободы множество мыслей приходило ей в голову, она думала о том, что будет теперь по-иному двигаться, сидеть, общаться, и все это даст ей возможность полностью преобразиться, стать совершенно новым человеком.
Один бок платья был уже готов. Она продела в иголку новую нитку и принялась за другой бок…
Она шила и думала о том, что ее подруги всякий раз, как мужья уезжают в командировку, берут детей и тайком, опасливо, идут в кафе, в кино или гуляют по приморскому бульвару. А потом учат детей обманывать, «смотрите, - говорят, - чтобы папа не узнал…» Но она-то теперь свободно, спокойно, никого не боясь, может идти куда захочет…
Что значит «может», подумала она, может…
Куда она может пойти?.. И после долгих раздумий задала себе еще один вопрос – с кем она может пойти?
Но решать в такое время, среди ночи, с кем ей идти, было совсем необязательно. Зато она точно знала, что куда бы она ни пошла, там обязательно что-нибудь произойдет. Кто-нибудь издали уставится на нее, или даже подойдет, сядет рядом, и примется говорить совершенно невообразимые вещи…
Как это было в студенческие годы… Потом этот человек откуда-то достанет номер ее телефона, будет по ночам звонить из автомата и молчать. И она тоже не сможет спать. До самого утра будет ворочаться в постели и сниться ей начнут странные сны…
С тех пор, как она вышла замуж, ей ни разу даже не пришло в голову, что подобное может повториться. А сейчас она так явственно ощутила близость и возможность всего этого, что у нее чуть не остановилось сердце.
Да, значит, все начинается сначала.
…Ей почему-то вдруг вспомнился Рафик, в которого она была влюблена еще в школе. Он учился двумя классами старше.
Она вспомнила еще, как по ночам о чем-то молила бога, а потом плакала, уткнувшись в подушку, чтоб никто не услыхал…
На глаза навернулись слезы… Перед ней возникло красивое лицо Рафика, она отчетливо услышала его голос. Он, как обычно, усмехнулся уголками губ и сказал: «Как хочешь…» Так же улыбался он краешком губ, когда однажды она пригласила его танцевать. В школе был какой-то праздник. Она не могла вспомнить, какой именно. Но точно помнит, что сама подошла к Рафику… Зачем она подошла к нему? Кажется, она и тогда плохо понимала, зачем делает это. Просто вдруг очнулась и увидала, что стоит перед столиком, за которым сидит Рафик. Он усмехнулся и пошел танцевать с ней. И тогда… о, господи, как она отчетливо помнит это, пол словно уплыл у нее из-под ног, и они с Рафиком кружатся, летят в воздухе.
Да, подумала она, как это ни банально, но первая любовь не забывается, И самое удивительное, что она до сих пор помнит номер телефона Рафика. Еще бы не помнить… Целых четыре года чуть ли не по девять раз в день она звонила ему и слушала его голос.
Ласковый голос Рафика вновь зазвучал у нее в ушах…
Вот уже оба бока платья были готовы. Она встала, сняла ночную сорочку, надела его и подошла к зеркалу. Платье тоже было из тех времен, она сшила его, когда только-только стала невестой. Прижавшись к нему лицом, понюхала и ощутила, как кружится голова. Платье пахло той девушкой – нежной, застенчивой, краснеющей от каждого слова. Он была в нем, когда однажды встретила Рафика на улице: свернула за угол и нос к носу столкнулась с ним. Рафик не узнал ее, извинился и пошел дальше. А она в тот день, впервые целуясь с женихом, почувствовала отвращение к нему, ее затошнило, она оттолкнула парня и горько заплакала.
…Она неохотно сняла платье и надела халат. Оглядела кучу одежды, валяющейся на полу, пустые чемоданы с поднятыми крышками. За сколько же лет скопились здесь вещи? Как долго она живет…Когда успела износить столько платьев?!
Она прошла в другую комнату, включила свет, села перед швейной машинкой, привычно наладила ее, и, прострачивая платье с боков, думала лишь об одном: почему же бог равнодушен к ее мольбам, ее слезам?! В чем она провинилась?!
Вдруг она перестала шить, вскочила, сняла трубку телефона и дрожащим пальцем набрала номер. Долго ждала с прижатой к уху трубкой. Наконец, там послышался мягкий мужской голос. И у нее от этого голоса ослабели колени, все внутри похолодело, и она осторожно нажала на рычаг.
Вернулась за машинку, снова провела ткань под иглу и завертела ручкой. Ее сердце сжалось, на глазах появились слезы. Она плакала, и слезы стекали на черный шелк. Так, вся в слезах, она быстро гнала строчку за строчкой, закончив, поднялась, надела платье. Все было точно по фигуре.
Потом уселась перед зеркалом, подкрасила тушью глаза, подправила ресницы, причесалась, надушилась.
…Светало. Через час, подумала она, уже можно начинать звонить родне мужа. Пока еще все спят.
Снова подошла к зеркалу. Нервно провела гребешком по волосам. Волосы сопротивлялись, забивались между зубьями.
Уперши руки в бока, она опять уставилась на разбросанные по полу платья. Где-то между платьями виднелись старые рубашки и брюки мужа. Их она свернет в узел и раздаст нищим. И все эти платья стоило выбросить, чтоб не мозолили глаза прошлым... Прошлое прошло…
…В дверь постучали. И ей показалось, что это стучат не в дверь, а по ее голове. Кто это может заявиться в такое время, подумала она, вся затрепетав. И в тот же миг поняла, что это может быть только ее муж! Так значит, он не умер?! Живой? Вернулся?
На этот раз постучали громче, потом раздались подряд три звонка. Наверное, муж уже не боялся разбудить детей.
…Стучи, стучи… хоть до мозолей... Посмотрим, что ты сделаешь потом.
…Звонок уже звонил непрерывно. Кажется, проснулись дети. Из детской комнаты послышался шум. Кто-то детей открыл дверь и выглянул в коридор:
- Мама… мама…
- Что?
- Стучат…
- Слышу, иди спать…
Она здесь шьет себе траурное платье, думала она, зло стиснув зубы, а этот тип бог знает где и с кем развлекается. Ей снова захотелось плакать. Какая же она дура…
Грохот разносился уже по всему дому. Нервы ее не выдержали. Она босиком вышла в коридор, включила свет. Посмотрела в глазок. По другую сторону двери муж с виноватым видом смотрел прямо на нее.
- Чего тебе?..
- Открой…
- Не открою…
- Говорю тебе, открой, не позорь нас. Люди спят.
- …
- Открой, говорю, не то…
- Что «не то»?
- Сама знаешь…
- Не знаю…
Муж со всего маху ударил в дверь ногой, дверь задрожала.
…Она открыла. У него под мышкой виднелся какой-то сверток. Он вошел с недовольной гримасой на лице, косо посмотрел на нее, положил сверток перед зеркалом.
- Здесь тебе что, гостиница?
- …
- Я к тебе обращаюсь.
Муж разворачивал сверток. Развернул и, показав рукой, сказал:
- Это телефон…
- Зачем мне телефон?!
- Ты же на днях говорила?!
- Я много чего говорила. Почему же остальное не запомнил?..
- А что ты говорила?..
- Говорила, что здесь не гостиница, придешь поздно, будешь ночевать на улице…
- Ну ладно, хватит.
…Что ладно?! Ты запомнил только про телефон?! Проще простого, купить телефон. Труднее вовремя придти домой, быть дома… со мной…
Муж переобувался.
- Зачем ты пришел?
- …
- Тебе что, негде переночевать?.. Смотри-ка, придумал новенькое, теперь он каждый раз что-то приносит. Что, взятку даешь?
- Ты с ума сошла…
… Муж включил в другой комнате музыку. Потом пошел на кухню и долго возился там.
…Ему до смерти хочется спать, еле на ногах держится, думала она, а копается, ждет, когда она ляжет. Ждет, чтобы заснула, лежала рядом молчаливая и неподвижная, как труп. Наверное, он согласился бы спать и рядом с мертвой, только бы не слышать, как она ругается. Наверное, он хочет, чтобы она умерла. Ему надоело приносить ей каждую ночь взятку - лишь бы молчала, надоело, опустив голову, как нашкодивший ребенок, слушать ее брань, его уже тошнит от одного ее голоса. Он измучен попреками, которыми она осыпает его, когда просыпается, чтобы открыть ему дверь.
Каждую ночь он возвращается со своих гулянок домой, как в тюрьму. И, медленно поднимаясь по лестнице, может быть, еженощно молит аллаха ниспослать ей смерть. А потом, когда она засыпает с открытым ртом и видит кошмарные сны, муж приподнимается на локте, смотрит ей в лицо, прислушивается к ее дыханию. Слушает и думает, когда же прервется это дыхание?! И погружается в сон с мыслями об этом, в ожидании этого мига.
Муж все еще был на кухне. Пил воду или мыл руки?! Она различала шум воды. Вслушалась повнимательней. Кажется, вода шумела в ванной.
…Она встала и на цыпочках пробралась в коридор. Подошла к ванной комнате и остановилась…Дверь туда была полуоткрыта.
Муж сидел на краешке ванны, опираясь локтями о колени. В раковину с шумом стекала вода из крана.
…Когда она распахнула дверь, муж вскочил.
- Зачем ты здесь сидишь?
- …
- Чего ждешь?
- Ничего…
- А почему не идешь спать?
- …
- Тебя тошнит?
- Нет… почему меня должно тошнить?
- Может, потому, что видишь меня…
- Опять начала.
- Слушай, не понимаю, что это значит? Если тошнит, так и скажи… Чего ты боишься?
- Боюсь?.. Я ничего не боюсь…
- Нет, скажи прямо…
- Что сказать-то?
- Скажи: «Я тебя ненавижу»…
- Но ведь это не так!
- Нет, так…
- …
- Если боишься разводиться, то официально развод оформлять не будем. Только, ради бога, не крути со мной. Скажи правду, чтоб я знала, что мне делать.
- А что ты собираешься делать?..
- Мне надо знать… С тобой я совсем сгнию. Я сама себе…
- И что?
Она почувствовала, что краснеет. А как только она краснела, муж разом вспыхивал. Словно что-то неприличное было в том, чего она никак не могла понять или договорить. Вот и сейчас он вспыхнул, его помутневшие от бессонной ночи глаза засверкали:
- Ну, почему ты не продолжаешь?..
Она поняла, что вся пылает. Лицо, наверное, совсем побагровело.
…Муж сидел на краю ванны и в упор смотрел на нее. Потом резким движением захлопнул дверь перед самым ее носом и накинул крючок.
…Дети с сонными, побледневшими от испуга лицами выглядывали в коридор.
- Мама, что папа там делает?
- Папа умер!
Это крикнул муж. В тихий рассветный час его голос гулким эхом отозвался в ванной и разнесся по всему дому.
Дети хором заплакали.
Она успокоила детей, кое-как уложила их, думая о том, что так начинается каждая весна. Будь они прокляты, эти весны…

Ночь

…Казалось, метели не будет конца. Никто уже и не помнил, когда она началась – неделю… десять дней назад. Последние три дня во многих районах города ветер оборвал электропровода. Газ перестал поступать еще в самый первый день. А теперь поговаривали, что из-за многодневных морозов замерзают и водопроводные трубы.
…Смеркалось, и с наступлением сумерек страх капля за каплей наполнял душу Талыба киши. Он, этот страх, поселился в душе его с самого начала метели. А в ночь накануне непогоды приснился Талыбу киши седобородый старик с исполненным благородства лицом, в белой эба. Старик взял Талыба киши за руку, заставил подняться с постели и повел за собой. Они очутились в странном, совершенно плоском, без конца и края пространстве, где старик вдруг отпустил его руку и исчез, и остался Талыб киши в этой пустыне один одинешенек. А потом зашевелилась земля под его ногами. Посмотрел он вниз и увидел, что стоит, оказывается, на сцене, перед ней, еще ниже, расположился симфонический оркестр, и множество музыкантов только ждут его знака. Слезы подступили к горлу Талыба киши, он почувствовал, как по телу разлилось давно знакомое тепло, привычно провел ладонью по волосам, поднял руки, закрыл глаза, дав оркестру знак «начали». Но оркестр молчал. Опустил руки Талыб киши, посмотрел вниз, и от ужаса обмерло его сердце… Музыканты, побросав инструменты, столпились в центре зала и торопливо рыли глубокую яму, а двое взобрались на сцену, схватили его железными руками, потащили вниз и бросили в эту яму, забросали сверху скрипками, виолончелями и принялись засыпать землей. Земля забивалось ему в рот, в горло, грифы скрипок вонзались в тело, сердце готово было разорваться, и последнее, что он увидел, были падающие с неба снежные хлопья…
…И вот этот, приснившийся ему в ту ночь, снег шел уже десятый день, метель кружила в вихре белые хлопья, швыряла их в окна, словно хотела разбить стекла, ворваться в комнату, засыпать его, как во сне…
Он поднялся с постели, выдвинул ящик стола, достал таблетки, положил одну под язык, а потом долго стоял у окна и смотрел на тонущие в снежной мгле дома. Город, можно сказать, был почти не виден.
И телефон весь день молчит, как будто вся родня и знакомые сгинули в этой метели.
- …Талыб, а, Талыб…
- Что, родная?
Жена Талыба киши и в молодости была миниатюрной, а к старости и вовсе усохла – ну, не больше орешка – она лежала посреди постели и глядела на него маленькими, быстрыми, как у зайца, глазами.
- Боюсь, я чего-то…
- Чего ты боишься?..
- Что же это за метель, а, Талыб?!. Ты хоть можешь припомнить, когда в Баку была такая метель?..
Талыб киши присел рядом с женщиной, коснулся ее холодного, как лед, лба.
- Как сердце?..
- Немного лучше…
- Постарайся поспать.
- Я и так целыми днями сплю. Сколько можно?..
- Чем больше будешь спать, тем лучше…
- Что-то весна в этом году уж слишком запаздывает?!. Март на исходе, а весной и не пахнет.
- Придет, куда спешишь?.. Ты еще с молодости была нетерпеливой. – Талыб киши сказал это и тут же пожалел. Старуха расстраивалась, когда речь заходила о ее молодости, тогда ее маленькое, морщинистое лицо как будто еще съеживалось, сжималось в кулачок.
- Талыб…
- Да?
- А знаешь, какой первый признак весны?!.
- …
- Ну?.. Что молчишь?..
- Думаю…
- А чего тут думать?!
- Наверное, дождь.
- Да… дождь… И этот дождь удивительно пахнет…
- Конечно… а как же?!. Весенний дождь пахнет травой…
- Вечно ты все путаешь. Просто весной вырастает трава, поэтому, когда идет дождь, и пахнет всюду травой…
- Да… Ты приметливей меня.
- Зиме уже недолго осталось… Скоро потеплеет, запоют птицы, у нас починят электричество.
- Кажется, и телефон не работает. Что-то сегодня никто не звонил. Как будто мы на острове…
Сказал и мурашки побежали по всему телу. Снова вспомнился приснившийся в ту ночь сон.
…Он встал и шаркающей походкой отправился на кухню за свечами. На кухне было совсем темно, маленькие окна содрогались под порывами ветра. Талыб киши пошарил по ящикам буфета, отыскал оставшийся со вчерашнего дня огарок, поправил фитиль, зажег. Потом прилепил огарок на дно блюдца и в дрожащих руках понес в комнату.
Холод метели уже ощущался и здесь. Студеный сквозняк проносился по сумрачному коридору и пугающе шевелил занавесками на окнах.
…В комнате Талыб киши поставил свечу на стол. Старуха молчала, из-под одеяла виднелись ее маленькая головка и высохшие, похожие на птичьи лапки, руки. Она безмолвно глядела в полутемный потолок.
Поставив свечу, Талыб киши хотел разогнуться, но вздрогнул. Почувствовал, как от боли в сердце вновь с головы до пят разлилась слабость.
«Уже и лекарство не помогает», - подумал он.
- Талыб, а, Талыб…
- Что, родная?..
- Кажется, уже лекарство не помогает мне…
Талыб опять подошел к кровати, присел на край.
- Это все из-за холода, дорогая, холод сжимает сердечные мышцы, не дает им работать…
Он хотел предложить согреть воду и положить ей в ноги грелку, но вспомнил, что нет ни газа, ни электричества.
- Ты спать не хочешь?..
- Нет… - Старуха по-воробьиному мотнула головой и умолкла, потом заморгала.
- Талыб…
- Что…
- Я боюсь…
- Чего, спать?..
Старуха кивнула головой: «Да».
- Я же с тобой, чего тебе бояться? – проговорил он и посмотрел на отрешенное, ничего не выражающее лицо жены.
- Когда ты со мной, я ничего не боюсь. Ты сильный… И доктор сказал… Что он сказал?..
- Ну, он говорил… - Талыб киши ощутил, что у него нет сил говорить, сердце угасало, как угасала догорающая свеча…
- Нет, ты скажи…
- Что сказать?..
- Скажи, что говорил доктор.
- Он сказал, что у тебя очень здоровый организм…
- Да… - Это «да» вышло у старухи протяжным, в нем прозвучало удовлетворение, потом она несколько раз коротко зевнула.
Он прищурился, внимательно вглядываясь в лицо жены, и сердце его чуть не оборвалось от испуга.
Одна сторона рта старухи искривилась. Он не заметил, когда это произошло. Странно, что она, кажется, не чувствовала этого. Ему было больно видеть ее искаженный рот, веки набухли влагой: он вспомнил молодость этой маленькой женщины, ее упругую кожу, завораживающие глаза. Все дряхлело, иссякало, истлевало…
Талыб киши думал об этом и все в нем замирало, метель же, напротив, выла еще вдохновенней.
Заметив внимательный взгляд мужа, старуха слабыми руками подтянула одеяло к носу.
- Не делай так, дышать будет трудно.
- Не смотри на меня…
- Почему, дорогая?..
- Мне кажется, у меня парализован рот.
- Тебе это только кажется.
…А метель свирепела, с новыми силами набрасывалась всей своей мощью на двери и окна полутемных домов, и, воя, будто голодный волк, ломилась в комнату стариков…
- Талыб… - Голос старухи был едва слышен из-под одеяла.
- Гм…
- Ты позволишь, чтобы я умерла?..
От этих слов у Талыба все сжалось, но он пересилил себя, улыбнулся…
- Разве я умер, чтобы дать умереть тебе?..
Что-то, похожее на радость, мелькнуло в запавших глазах старухи.
Талыб киши чувствовал каждую из усталых, ослабевших, иногда почти останавливающихся мышц своего больного сердца. Сейчас эти мышцы походили на разлохмаченную тряпку.
Сердце уже не подчинялось ему, и лекарства действительно не помогали. То ли от ужасающего воя метели, то ли от темноты, завладевшей комнатой, Талыб киши задыхался. Может, одеться как-нибудь, укутать поплотней старуху и выползти на свежий воздух, подумал он? Но потом вспомнил, что лифт тоже ведь не работает, как же они взберутся обратно на пятый этаж? При мысли о неработающем лифте ему стало совсем страшно. Значит, они так и останутся брошенными на произвол судьбы, пока не стихнет метель.
«- Странно… - подумал Талыб киши, - и соседей что-то не слышно». Казалось, все убежали от этой метели куда-то, где тепло, где свет. И теперь в этом огромном городе, в этом снежном кошмаре - их всего лишь двое, он и старуха. Остались, на седьмом небе…
- Талыб…
- Гм…
- Наверное, в этом году весны совсем не будет…
- Разве такое бывает?..
- А почему нет?!. – Старуха бормотала, задыхаясь.
- И сразу наступит лето?!.
- Да… А лето я ненавижу. У меня от жары падает давление…
Талыб киши ощутил, как у него темнеет в глазах, на теле выступил холодный пот, он заставил себя выпрямиться, с трудом закинул ногу на ногу. Он знал, что в этой позе выглядит сильным.
- Молчи, дорогая… молчи, - проговорил он, убирая одеяло с лица жены. – Тебе нельзя разговаривать.
- Я боюсь, когда тихо…
- Чего?..
- Воя ветра. И еще когда от ветра дрожат стекла…
- Что же здесь страшного?!. На то они и стекла, чтоб дрожать, когда ветер…
- Мне кажется, этот ветер чего-то хочет…
- Чего?..
- Не знаю…
- …
- Талыб…
- Гм.
- Слышишь, как воет ветер?.. Словно плачет… У меня сердце сжимается…
- Я же сказал тебе – молчи…
Талыб киши с трудом наклонился к старухе, поцеловал пересохшими губами ее в лоб:
- Лежи тихо, я буду говорить, а ты слушай…
- Говори, Талыб, только говори много… и громко говори…
Талыб киши глубоко вздохнул, облизнул сухим языком губы и, как перед дальней дорогой, несколько секунд помолчал, потом сглотнул, откашлялся и тихо, почти шепотом начал говорить.
- Зиме недолго осталось… Сейчас трава, цветы спят под снегом, даже почки на деревьях не сможет метель заморозить… Почки съежились, как пуговки, и считают минуты, когда кончится снегопад…
И птицы затаились, как и мы, где-то, терпеливо спят под вой метели… Поэтому я и тебе говорю, спи… Ты у меня тоже похожа на какую-то птичку… Я, кажется, говорил тебе это…
У него опять сжалось сердце… Чтобы старухе не было заметно, он повернулся к ней боком и ослабевшей рукой стал массировать грудь. Сердце дрогнуло, потом снова замерло, потом медленно, с перебоями начало биться ровнее.
- Ну… говори… на какую птицу я похожа?..
- Весна уже совсем близко… Я чувствую… Утром ты проснешься и увидишь, что эта полутемная комната залита светом. Ведь эта самая светлая комната в доме… Летом ты всегда здесь на окнах вешаешь плотные занавески, чтобы стены и пианино не выгорели под солнцем… Где эти твои занавески?..
- Занавески?! Какие занавески?..
- Летние занавески… ну, те, с красными павлинами. Эти павлины похожи на тебя… Я говорил тебе это?..
- Кажется, говорил… Да, говорил.
- Ты и сейчас похожа на павлина…
- Ты говоришь со мной, и мне становится лучше… Ты всегда умел найти такие замечательные слова… тебе надо было стать писателем…
…Метель, яростно взвыв, что-то сорвала с крыши, то ли антенну, то ли кусок жести… На улице послышался грохот…
…Старуха сначала испугалась этого грохота, вскрикнула, спряталась под одеялом, потом высунула голову, затаив дыхание, внимательно прислушалась. Вдруг ее глаза заблестели:
- Гром гремит… Талыб… Разве в это время бывают грозы?!. Ведь когда метель, грозы не бывает?! Может быть, дождь пошел?!. Погляди в окно…
Ты был прав… весна близко… Я вспомнила, где занавески с павлинами… Они на балконе, в верхнем ящике шкафа… И выстиранные, я прошлым летом их постирала, отгладила, сложила там… Помнишь, когда стирала, еще сломала ноготь?! И ногти мои постарели… Талыб, а, Талыб, почему ты молчишь?.. Я же боюсь, когда ты молчишь… Дождь идет… клянусь аллахом, идет… вот, слышишь?!. Теперь травы зазеленеют, листья распустятся, выглянет солнце, повсюду станет тепло… светло… Я повешу те занавески…
Талыб, родной мой, говори… Ну, хоть словечко скажи… Талыб… Талыб… а, Талыб… говори, родной мой, я ведь боюсь, Талыб…

Гений

А.МАСУД

Уже покойным и пока живым членам
Союза Писателей, верно служащим
великой литературе
посвящаю.
Автор



…О том, что Поэту наконец-то дали квартиру, раньше всех узнали в Литературном Центре «Перо»…
Во второй половине дня, ближе к вечеру той знаменательной среды редактор Центра, лауреат премии «Золотое перо» Ахмед Аглепе вдруг неожиданно возник в фойе на первом этаже помещения Центра. С трудом дотащившись до маленького окошка с надписью «Буфет», он обессилено облокотился о прилавок, как смертельно отравленный тянется к заветной склянке с противоядием, залпом выпил три стакана айрана и только после этого поплелся на второй этаж в кабинет директора, чтобы сообщить эту потрясающую новость…
Обнародование оной именно под конец рабочего дня, кое-кто объяснял тем, что власти, мол, не были уверены в том, какой она может вызвать резонанс, и поэтому решили, что для подобной акции как нельзя более подходит вторая половина дня, а именно время, когда у Поэта и подобных ему любителей поэзии - людей темпераментных и непредсказуемых угасает творческий пыл, остывает и притупляется воспаленный мозг.
Другие возражали им, считая, что власти скрывали свое намерение до сих пор движимые только единственным желанием - преподнести Поэту и его поклонникам своеобразный сюрприз в канун съезда Объединения Писателей. Впрочем, и те, и другие сходились в одном - они, там, наверху сделали это только потому, что слишком много народа стало уезжать, считая для себя оскорблением жить в стране, которая не может обеспечить квартирой своего лучшего Поэта.
Газеты писали: "Профессиональные литераторы постоянно говорят и пишут об этом, голоса тысяч любителей творчества поэта сливаются в грозную волну возмущения, которая может перерасти во всенародное восстание, и только руководство Объединения Писателей и государственные чиновники остаются совершенно равнодушны…»
Кое-кто в литературных кругах связывал такое безразличие властей к поэзии со слишком теплыми отношениями Поэта к предыдущим властям, и в частности, к экс-президенту. И особенно усугубилось это пренебрежение после того, как Поэт написал стихи, посвященные бывшему президенту.
…Хотя литературоведы писали, что эти стихи - «образец Высокой Поэзии независимо от того, кому они посвящены…»
Были и такие многочисленные представители оппозиции, в которых ненависть к властям крепла, перерастая в любовь. Они уверяли, что это стихотворение Поэта сильно потрясло моральные основы нынешней власти, причем говорили с такой уверенностью, будто собственными глазами видели эти самые основы.
Эти пересуды чрезвычайно нервировали друзей Поэта. «Ну, зачем он ввязался в политику? — говорили они, качая головами. — Какое ему дело кто в кого и зачем бросает камни? Ведь он выше всякой политики и всех политиков…"
В том, что Поэту до сих пор не предоставлена квартира виновато только руководство Объединения, считали его наиболее агрессивные члены и не упускали случая где-нибудь на страницах газет, по радио или телевидению назвать Объединение беспомощной, жалкой или, того хуже, мертвой организацией.
Говорят, что более всего от этой неприятной ситуации страдал председатель Объединения Вафа муэллим, человек с тонкой душой интеллигента. Он неоднократно писал во все инстанции, что Объединение, которое после обретения независимости, должно было бы стать одной из наиболее демократических организаций, влачит вместо этого жалкое существование. Но никто, казалось, его не понимал, нарочно не хотел понять. А его документально аргументированные напоминания о нерешенном квартирном вопросе Поэта растворялись в воздухе с быстротой капли, упавшей на раскаленную сковороду.
Сотрудники Объединения уверяли даже, что эта проблема в последние месяцы очень сильно повлияла на здоровье Вафы муэллима. Находились даже очевидцы, видевшие, как он один-одинешенек лежал в большой палате, уставленной мягкими, обитыми сверху искусственной кожей диванами, и ждал когда ему сделают успокаивающий укол. По слухам, теперь Вафа муэллим стал рано приходить на работу. Он запирался в своем кабинете, а с теми, кому удавалось прорваться к нему, говорил пренебрежительно, давая всем своим видом понять, что ему мешают. Оставшись один, он снимал очки, тер ладонями лицо и задумчиво устремлял усталый взгляд на висевшую на противоположной стене доску, на которой были запечатлены автографы уже покойных корифеев национальной литературы…
Рассказывают, что однажды коллега Поэта во время какого-то из своих выступлений предложил освободить помещение Объединения и предоставить его семье Поэта в качестве жилья. Услышав об этом, Вафа муэллим срочно собрал секретариат Объединения и поставил этот вопрос на обсуждение. Когда же выяснилось, что превратить это помещение в жилое нет никаких возможностей, глаза Вафы муэллима вновь угасли, на лицо вернулось выражение скорби, а полный безысходности взор вернулся на доску с великими автографами.
Но больше остальных нищенское, бездомное существование Поэта, вынужденного снимать однокомнатную, полуразвалившуюся, пропитанную запахом гнили и сырости хибару где-то в поселке на окраине города беспокоило его коллег, сотрудников Литературного Центра «Перо» и в первую очередь директора этого Центра - драматурга и прозаика Гулама Гусейнли, человека чрезвычайно нервного и впечатлительного.
…Еще за несколько дней до того, как Ахмед Аглепе влетел в Центр со своей потрясающей новостью, Гуламу Гусейнли почему-то ночью приснилось много солдат. Они окружили двухэтажное здание Центра и с улицы с грозными лицами заглядывали в окна…
…Наутро Гулам Гусейнли явился на работу в большой задумчивости. Он немедленно вызвал в кабинет своего друга Фараджа и, все так же задумчиво глядя вдаль, рассказал ему свой сон во всех подробностях.
Внимательно выслушав его, маленький седой издатель, по привычке дергая бровями, произнес:
— Видно, следует ждать нового государственного переворота…
Гулам Гусейнли по хитрым глазам Фараджа не мог понять - говорит ли его друг искренне или - шутит.
…И оттого, когда в конце рабочего дня в дверях кабинета появилось растерянное лицо Ахмеда Аглепе, Гулам Гусейнли немедленно вспомнил свой сон и с несвойственным ему терпением стал ждать - что же скажет Аглепе.
— Гулам муэллим, наконец-то Поэту дали квартиру!— воскликнул Аглепе и замолчал, будто споткнулся на восклицательном знаке.
…От этой, ну совершенно неожиданной новости на глаза Гуламу Гусейнли навернулись слезы, и сквозь эту пелену ему, как в тумане, явилось лицо Поэта.
Поэт смотрел на него полным страдания и муки взглядом и как всегда чуть иронично проговорил:
— …Да не переживай ты, Гули, так было всегда. С Поэтов сдирают заживо кожу, разрисовывают их грудь пулями…— Сказав это, он, грузно покачиваясь, исчез.
…— и говорит, что сам Президент распорядился выделить ему эту квартиру… А в конце встречи, когда уже все стали расходиться, Президент вдруг остановился, поднял левую руку, чтобы остановить людей… и, правда это или врут, но наизусть прочитал строку из его стихов… — Все это Аглепе выпалил одним духом.
— Да кто это все тебе наговорил?..—спросил неизвестно когда появившийся в кабинете поэт Дениз. Он только теперь смог пройти на свое любимое место у окна, откуда и задал свой вопрос, скрестив руки на груди и глядя на улицу…
— Гая Караель…
— А причем тут Гая Караель? — с тоской в глазах спросил Гулам Гусейнли и нервно дернул плечами.
— Я встретил его на улице Истиглалиет , он спускался вниз. Никогда еще не видел его таким взволнованным… даже голос дрожал…
…Повисло долгое молчание. Каждый был погружен в свои мысли. В этой тишине осторожно приотворилась дверь.
…Фарадж, словно прочувствовав атмосферу, царящую в кабинете, неслышно прошел и сел в свое любимое высокое, массивное кресло.
—…он сам все рассказал… Я даже ни о чем не спрашивал. Говорит, что вчера ночью ему позвонили домой, срочно вызвали аппарат Президента, там попросили написать что-то, типа справки о Поэте…
…Аглепе замолк и оглядел присутствующих.
Гулам Гусейнли все так же с тоской во взоре смотрел куда-то вдаль, Дениз, скрестив руки - на улицу, Фарадж закинул ногу за ногу и внимательно разглядывал свой башмак с отставшей подошвой, поэт Асланоглы задумчиво поигрывал спичечным коробком, остальные с немым вопросом на лицах смотрели на него - Аглепе…
— Да, теперь Караель попрет, как танк… Будет рассказывать, что Поэт получил квартиру благодаря ему… — неожиданно выкрикнул Асланоглы и, глядя на собравшихся, покачал головой.
Раздался телефонный звонок, и на том конце провода послышались крики Гая Караеля. Он торопливо, но подробно рассказал, как вчера уже глубокой ночью он в аппарате Президента писал справку о Поэте и его творчестве, а потом, не дожидаясь ответа, повесил трубку. Или это на линии что-то разъединилось?..
Гулам Гусейнли некоторое время повертел трубку в руке, словно ждал еще чего-то, потом положил ее на место.
— Говорит, что именно после его справки… — задумчиво сказал он.
— Что?— простонал кто-то в противоположном конце кабинета.
— Он говорит, что этот вопрос подняли, только ознакомившись с его справкой,— глухим растерянным голосом проговорил Гулам Гусейнли.
Его всегда раздражали путаница, бессмыслица, неопределенность. И в прозе своей Гулам Гусейнли был таким. В каждой фразе, каждом обороте он старался быть предельно ясным и логичным, что постоянно отмечали анализирующие его творчество критики.
— Ну, что я говорил?.. Убедились?.. - выкрикнул Асланоглы, оглядывая присутствующих, при этом в глубине его глаз вспыхивали непонятные огоньки.
— Ради Аллаха, потише - потирая лицо, проговорил Гулам Гусейнли, — …и без тебя тошно…
…Смеркалось. Собравшиеся разбрелись по домам, остались только, как это всегда бывало в экстремальных случаях, Гулам Гусейнли и Фарадж. И хотя в кабинете горел полный свет, но по мере того, как за окном темнело мрак , казалось, сгущался и в кабинете…
— Тут может быть несколько вариантов,— говорил Фарадж, вглядываясь в клубы табачного дыма. — Во-первых, может быть, Президент просто хочет этим поступком войти в историю… То есть остаться в истории справедливым шахом, создавшим условия для жизни великому Поэту… — Фарадж взглянул краем глаза на Гулама Гусейнли, чтобы убедиться, что тот его слушает, и продолжал: — А может быть, стихи Поэта произвели на Президента, любящего поэзию, впечатление… и он сделал это безо всякой задней мысли, во имя великой литературы… Но есть еще одна версия…
… Эти рассуждения прервал резкий звонок телефона. Гулам Гусейнли чуть ли не всем телом обрушился на него… На том конце провода послышался взволнованный голос Дениза:
— По-моему, тут есть только одна версия - Президенту нужна любовь поэтов…
Дениз начал распространяться о том, какую огромную энергию может дать человеку любовь поэта, после чего торопливо попрощался и бросил трубку, так словно внезапно куда-то заспешил…
— Третья версия… — как ни в чем ни бывало продолжил Фарадж, загибая очередной палец.
—… Значит, он способен понять художественное слово…— прервал вдруг Фараджа Гулам Гусейнли, и неясное сияние разлилось по его лицу…— значит, он все понимает… взволновано проговорил он…— а мы-то…
…Фарадж давно не видевший друга таким, слегка растерялся.
— Конечно, понимает, ответил он, недоуменно пожимая плечами.— Я всегда говорил… и опять повторяю… Быть может, он самый великий писатель…
—… Значит, он нас понимает,— будто самому себе сказал Гулам Гусейнли и почувствовал, как от восторга комок подкатывает к горлу …
В такие мгновения, когда Гулам Гусейнли был чем-то растроган, Фараджу становилось не по себе. Он расстраивался, ему казалось, что это он довел своего друга детства, крепкого мужчину, автора нескольких книг до столь жалкого состояния.
И сейчас сердце Фараджа, больше жизни любившего литературу, болело за друга… Ему было больно видеть этого здорового пятидесятилетнего человека беспомощным и растерянным, как внезапно осиротевший ребенок…

***

…Вечером в своей маленькой однокомнатной квартире Гулам Гусейнли в задумчивости сидел в глубоком кресле перед телевизором и вспоминал, как Фарадж, перечисляя версии, загибал свои маленькие пальчики, точно на кнопки надавливал.
Во всем этом единственной реальностью было предоставление Президентом квартиры Поэту, без устали поносившему во всех газетах и зарубежных радиоголосах власти и их «инфантильную политику»…
За раздумьями Гулам Гусейнли незаметно задремал в своем кресле, и приснился ему Фарадж.
—Его самое крупное произведение — это мы... - подмигивая говорил он.
…Наутро в литературных кругах, во всех редакциях и творческих объединениях царило необыкновенное возбуждение. Всюду «обмывали» квартиру Поэта, произносили в его честь тосты, направляли через газеты пышные поздравления Поэту и благодарственные телеграммы Президенту…
Рассказывают, что группа литераторов, потрясенных этим сообщением, направила Президенту телеграмму на двадцати трех страницах, в которой говорилось о силе художественного слова, о том, какие перемены способно произвести оно в душах людей, о физической мощи Слова, которое властно изменять события.
А поклонники Поэта, по слухам, видя в этом событии символ торжества поэзии и искусства, даже отправились с паломничеством на могилу какого-то средневекового поэта. Там они провели День поэзии, читая стихи виновника торжества, и закончили все возложением цветов на могилу…
…Рассказывают еще, что несколько собратьев по перу поехали к Поэту, рассчитывая увидеть своего друга на седьмом небе от счастья. Но вместо этого нашли его печальным, даже сонным, лежащим спиной ко всему миру.
Увидев их, он встал, и ноги его были опухшими, похожими на столбы, потому что было в квартире тесно, и вел Поэт от того жизнь малоподвижную. С трудом переставляя ноги, он двинулся к ним с выражением вины на лице.
— …Это он сам… Я ни о чем не просил, — растеряно пробормотал Поэт, вглядываясь в лица пришедших…
…Новость о том, что Президент дал квартиру Поэту, откровенно поддерживающему оппозицию, и даже прочитал на память его стихи, в тот же день вышла за пределы кругов литературных и разлетелась по кругам, никакого отношения к литературе не имеющим…
Многие сочли это рекламной акцией для привлечения на свою сторону армию поклонников Поэта, оппозиционные партии, которым сочувствовал Поэт, литераторов…
…Другие видели в этом расчет Президента на то, что благодарный Поэт со временем создаст и его, Президента поэтический портрет.
В памяти у многих остались стихи Поэта, посвященные экс-президенту, после которых тот из обычного ученого - языковеда, почти против своего желания, ставшего президентом, вдруг превратился в личность легендарную, всеобщего любимца. Видно тот феномен привлек внимание и нынешнего Президента…
И если бы теперь Поэт с присущим ему вдохновением воспел Президента, рожденного властвовать над людьми, создал образ мудрого руководителя, отдающего себя без остатка во имя народа, тогда уж ни годы, ни тысячелетия не стерли бы имя этого человека из памяти потомков…

***

…Вечером следующего дня — холодным, ветреным, осенним вечером — Гулам Гусейнли, все еще тонущий в море версий, брел домой. За одним из поворотов он нос к носу столкнулся с кем-то.
— Ах, дорогой,— слабым голосом простонал этот некто, уткнувшись лицом ему в грудь, так будто специально караулил его за этим углом. — Я знал, я всегда знал, что среди нас самый сильный, самый смелый - это ты… И снова ты… снова Гули…
Только по мягкому, певучему выговору Гусейн Гусейнли узнал во встречном Салаха Сарызаде, всю жизнь, пишущего романы о трудной жизни простых нефтяников с черными от мазута руками, но светлыми душами.
— Значит, все было напрасно?… все было ложью?… Литература…— тут голос старого писателя словно куда-то отдалился, а потом зазвучал совсем рядом, — Литература, которой мы отдали всю свою жизнь, ради которой терпели столько лишений, никому, значит, не нужна, Гули?…
…Сарызаде продолжал говорить, все еще уткнувшись лицом в грудь Гулама Гусейнли, и казалось, отстранись он сейчас и тут же упадет. Он даже плакал … Или это Гуламу Гусейнли так показалось?..
…Гулам осторожно отстранил от себя, худое, хилое тело старого писателя, взглянул ему в лицо.
— Почему же не нужна?..
— Не нужна…Не нужна… Если б была нужна, если б они ценили литературу, то не поступили бы так…
Тут голос старика задрожал, он закашлялся, лицо его сморщилось, отчего он стал похож на обиженного ребенка
— Да что же они такого сделали, Салах муэллим?..
— Я уже пятьдесят лет в литературе, автор тридцати двух романов, ста четырех рассказов, инвалид Отечественной войны, рядовой литературы, посвятивший ей всю свою жизнь, живу у черта на куличках, в коммунальной квартире, а они раздают квартиры тем, у кого и так по три-четыре дома…
…Гулам Гусейнли насторожился. Он внимательней взглянул на старого писателя, которого до сих пор считал человеком тонким, добрым.
— Вы кого имеете в виду, Салах муэллим?.. Если вы о Поэте, то он, бедняга…
— При чем тут Поэт, милый?!. Мне сейчас позвонили и сказали, Президент в честь съезда дал квартиру каждому члену Совета аксакалов…
…Гулам Гусейнли собирался ответить, но Сарызаде, неожиданно повернулся и, продолжая что-то бормотать о совете аксакалов, пошел прочь, шаркая старыми, стоптанными башмаками.
— …Я новый роман написал… пришлю! — крикнул он уже с другой стороны улицы. — Опять про нефть!..
…Дома Гулам Гусейнли включил телевизор. Транслировали встречу из Дворца президента.
…Президент на этот раз вошел в зал не как обычно через широкие двустворчатые двери, а возник из какого-то таинственного пространства между стен. Он на некоторое время величественно остановился на фоне трехцветного знамени, будто ждал чего-то, а потом, словно повинуясь не слышному обычному уху приказу, прошел на свое место во главе огромного круглого стола, оглядел собравшихся светло-серыми глазами, настолько светлыми, что зрачки почти сливались с белками. Потом на его розовых щеках появилась улыбка, он что-то сказал.
…Писатели-аксакалы — они почему-то все сидели рядом с правой стороны — смотрели на Президента с благодарностью и напряженно улыбались.
…Президент что-то говорил, глядя на сложенные на столе руки. Но при этом он видел всех присутствующих в зале… Или это Гуламу Гусейнли только показалось?!.
…Затем камера повернулась к аксакалам, и на экране одно за другим стали возникать крупным планом их лица. Гулам Гусейнли невольно затаил дыхание…
…Лица писателей, которых он знал не один десяток лет, вдруг показались ему настолько изменившимися, что Гулам Гусейнли пришел в ужас…
…Сидевший первым народный поэт Кюскюн почему-то был похож на сидящего рядом с ним народного писателя, прозаика Тары Вердиева, Вердиев, в свою очередь, на сидящего от него через два кресла прозаика и драматурга Сумбатлы, который, как две капли воды, походил на сидящего последним народного поэта Атиллу Зардушта, а того, что самое удивительное было не отличить от Сарызаде, с которым Гулам Гусейнли только что столкнулся на темной, холодной улице…
…Через несколько минут народный поэт Кюскюн, медленно передвигая плохо разгибающиеся колени, направился к стоящей в верхнем углу зала высокой, как шпиль, трибуне, тяжело оперся о нее локтями и с побелевшим лицом почему-то заговорил об успехах, которых достигла страна за последние годы, о добыче нефти и успешной внешней политике…
…В это время на столике рядом с креслом зазвонил телефон…
— Гулам муэллим!..— зазвучал откуда-то издали сквозь неясный свист и завывания голос Ахмеда Аглепе. Гуламу Гусейнли показалось даже, что он говорит откуда-то с острова посреди бушующего океана. —…Вы слышали что случилось?..— Временами голос Ахмеда пропадал, словно пенистые волны океана заливали телефонный кабель…
— Говори громче, я плохо слышу!..— крикнул Гулам Гусейнли, прикрывая микрофон трубки ладонью.
— Поэт Кюскюн умер!..
— Кюскюн?!.— воскликнул Гулам Гусейнли. Он посмотрел на экран, где Кюскюн, все такой же бледный, продолжал говорить о внешней политике, и почувствовал, как все тело покрывается противным холодным потом. — Ты что, свихнулся?!. Да вот он…
— Это запись!.. Встреча закончилась в шесть часов!.. Он прямо там и скончался, в лифте!.. Говорят, у него вдруг подкосились колени, голова упала на грудь… Сначала думали, что обморок, а потом приехала «Скорая» и все стало ясно!..
…Долго еще, перекрикивая свист бури и заливающие кабель океанские волны, Ахмед Аглепе рассказывал обо всем, что происходило после встречи с Президентом…
…По словам Аглепе, Кюскюн оказался не единственной жертвой этой встречи. Так, дважды лауреат Государственной премии, автор романов о национальной трагедии народный писатель Неймат Озал тоже в коридоре аппарата президента почувствовал себя плохо. Прибывшая «Скорая» определила сердечную недостаточность и прямо оттуда писателя отвезли в одну из центральных больниц.
Да и другие чувствуют себя неважно…
— …перед Дворцом президента стояло столько машин «Скорой помощи»!..— Аглепе уже явно охрип от крика.
— Ты откуда говоришь?..— тоже почему-то крикнул Гулам Гусейнли…
— Да я здесь, под вашим домом!.. - снова закричал Аглепе.
…Долго еще гудело в ушах Гулама Гусейнли после того, как он повесил трубку, а от рассказа Ахмеда Аглепе пересохло в горле…
…Старых писателей, как раненных бойцов из окопов, выносили из здания аппарата президента и укладывали в машины «Скорой помощи»…
…А на экране они пока были живы - здоровы. С побелевшими лицами они по одному выходили к трибуне, гордо и взволнованно говорили о чем-то, не имевшем отношения к литературе, и такие же бледные возвращались на свои места…
…Встреча закончилась, старики уже расходились, как вдруг камера показала Президента.
— Одну минутку!.. — громко сказал он, подняв руку.
…Президент задумался на мгновение, потом подозвал к себе мэра города и безо всяких объяснений и предисловий отдал распоряжение выделить каждому из участников встречи по четырехкомнатной квартире, потом громко прочитал строку из стихов одного из присутствовавших тут поэтов. На этом встреча закончилась.
…Ночью Гулам Гусейнли долго не мог заснуть…
…Ему виделась площадь перед Дворцом президента, кишащая машинами «Скорой помощи», он вспоминал Президента, который говорил, глядя на свои руки, снова видел непостижимым образом изменившиеся лица писателей…
Эти картины не оставили его и во сне… Но теперь среди писателей оказались и повесившийся несколько лет назад от нищеты Мамедъяр, и разрушивший свою печень алкоголем Сеид Мирза, и умерший во сне Сурхай, и Эльбрус, который всегда говорил так громко, что и умер от кровоизлияния в мозг, здесь же суетились и работники аппарата президента, укладывающие в носилки безжизненные тела стариков… А Ахмед Аглепе кричал ему из телефонной будки, стоящей на одиноком острове посреди бушующего океана:
—…Он делает это во имя великой литературы!.. Во имя великой литературы!..
И от этих слов волосы дыбом вставали…
…И наутро весть о том, что Президент раздал квартиры писателям - аксакалам, слухи о пошатнувшемся здоровье награжденных снова всколыхнули литературные круги…
Похороны поэта Кюскюна, по решению государственной комиссии по организации похорон, должны были состояться через три дня, на следующий день после съезда Объединения писателей.
По сведениям, Неймат Озал всю ночь провел без сознания, а когда он, наконец, пришел в себя, у него вдруг резко поднялась температура.
Врачи, которые никак не могли связать это резкое повышение температуры с сердечной недостаточностью, решили провести полное обследование больного, собрали все необходимые анализы, сделали рентген, флюорографию, а потом пригласили на консилиум светил местной медицины. Однако светила к единому мнению прийти не смогли.
Очевидцы рассказывали, что старого писателя, отдавшего всю жизнь литературе, до утра бил озноб. Он лежал, укутавшись в одеяло, а под утро, приоткрыв глаза, прошептал:
— Он сделал это ради меня,— и снова потерял сознание.
…Непонятное творилось и с Атиллой Зардуштом. Возвратившись после приема у Президента, этот беззаветный труженик литературы, ни слова не говоря домашним, заперся в своей комнате и не открывал двери, несмотря на настойчивые стуки домочадцев и присоединившихся к ним позже соседей.
…Лишь глубокой ночью, когда соседи взломали дверь и вошли в кабинет, Атиллу нашли лежащим на полу с перекошенным ртом.
Санитары, спускавшие его на носилках по лестнице, рассказывали потом, что старик еле шевеля парализованными губами, прошептал:
— Он сделал это ради меня…
…И снова поползли версии и догадки по поводу подарка, сделанного Президентом писателям-аксаккалам…
…Часть литераторов утверждала, что Президент, блестяще стабилизировав ситуацию в республике, этим своим распоряжением решил пристыдить этих замечательных мастеров слова, демонстрировавших пылкую приверженность к бывшим президентам…
Другие говорили, что Президент просто не знает о существовании в стране молодых, талантливых литераторов. Поэтому для него вся национальная литература воплотилась в этих пропахших нафталином старцах, и он этим указом решил продемонстрировать накануне съезда писателей свое отношение к ним… и т.д., и т.п…

***

…Когда Гулам Гусейнли, все еще под впечатлением от своего сна, вступил в фойе Центра, часть членов объединения «Авангард» уже разошлась…
Увидев его председатель объединения Дунья Годжагюль, убрав за спину сжатые в кулак руки, зло двинулся в его сторону по-борцовски быстрыми, короткими шагами.
— Знаю, знаю… Но сейчас я не могу, Дунья,— пробормотал тихим голосом Гулам Гусейнли, отталкивая Дунью.
— Надо бы посоветоваться,— сказал Дунья Годжагюль, идя по лестнице за Гуламом Гусейнли.
— О чем советоваться?..
— Мы подготовили обращение…
— Что еще за обращение?.. И вы квартир хотите?.. — спросил Гулам Гусейнли и с ненавистью посмотрел на все еще раскрасневшееся от прошедшего митинга лицо Дуньи Годжагюля…
— А почему бы не хотеть?.. Мы здесь голодаем, наши дети ютятся по чужим домам, а квартиры дают старикам, у которых и без того по пятьдесят квартир по всему городу…
От возбужденного ли тона Дуньи Годжагюля, или траурного настроения после вчерашнего известия о смерти поэта Кюскюна, а может, и от приснившегося Аглепе, который кричал: «Он делает это во имя великой литературы!», как бы там ни было - но волна тошнотворного отвращения вдруг накатилась на Гулама Гусейнли.
— Оставь меня в покое, Дунья… Честное слово, мне не до этого. Делайте как хотите…
…Фарадж сидел в своем любимом кресле, закинув одну на другую свои маленькие ножки, и ждал Гулама.
— Телефон не работает? — спросил он, едва Гулам вошел в кабинет, и беспокойно заворочался в кресле.
…Велев никого к себе не пускать, Гулам весь день провел в кабинете с Фараджем. Окутанные туманом дыма, они блуждали в тумане догадок.
— …старый организм не вынес слишком большой радости, —резюмировал наконец Фарадж.
— Все сложнее…— проговорил Гулам Гусейнли, задумчиво глядя вдаль. — Все гораздо сложней, чем мы думаем…
…Ближе к вечеру кто-то осторожно постучал в дверь…
…Растерянный не менее вчерашнего Аглепе вкрался в кабинет и замер у двери…
— Что еще?..— полный самых страшных предчувствий спросил Гулам Гусейнли…
—…Молодым тоже дают квартиры… прямо сейчас… Президент дал распоряжение… И стихи, говорят, читал…
— Кто?..
— Президент… Из последнего цикла Саххата Гурумгея…
— Стихи нашего Саххата?..
— Да…
…Аглепе хотел было сесть, но почему-то передумал и остался стоять у двери в выжидательной позе.
…Фарадж взглянул на Гулама Гусейнли, его взгляды метали молнии. Гулам Гусейнли в замешательстве посмотрел на Фараджа, потом перевел взгляд на старые, стоптанные туфли Аглепе…
…Вечером Фарадж провожал Гулама Гусейнли до дома. Друзья долго стояли у входа в подъезд и, не замечая дождя, смотрели друг на друга…
Фарадж поднял воротник мокрого плаща, стиснул маленькими ручками воротник и, дрожа от холода, проговорил:
— Я боюсь…
— Чего?.. — спросил Гулам Гусейнли, глядя в полное страсти, умное лицо Фараджа и чувствуя, как у него слабеют колени…
…Фарадж молчал. Глаза его слезились от холода… Или это рыдания подступили к горлу?..
— Боишься, что кто-нибудь из молодых тоже может не вынести счастья?..— полушутя - полувсерьез спросил Гулам Гусейнли, но Фарадж не шевельнулся.
…Дома Гулам Гусейнли включил телевизор. Транслировали встречу Президента с молодыми литераторами.
…Президент снова остановился, оглянулся, опять поднял левую руку и прочитал стихи…
…Ночью он приснился Гуламу Гусейнли…
…В белом халате он стоит перед огромным столом, заставленным различными колбами, банками самых причудливых форм, заполненными какой-то жидкостью разных цветов…
…Гулам Гусейнли тоже находится в этой лаборатории… Он прячется за тяжелой бархатной портьерой и наблюдает за действиями Президента…
…Президент поднимает одну из колб, разглядывает ее содержимое на свет, потом берет маленькую бутылочку с зеленой жидкостью и аккуратно капает несколько капель в колбу с красной жидкостью… Жидкость в колбе начала пениться, дымиться… Дым, клубясь вытекает из колбы, заполняет лабораторию… Он уже закрывает от глаз Гулама Гусейнли Президента, стол, заползает в горло… Гулам Гусейнли кашляет…
И в этот миг откуда-то совсем рядом слышится властный голос Президента:
— Поменьше следи за мной, Гулам…

***
…В ярко освещенный зал театра Президент вошел через главный вход. С выражением усталости на лице, он посмотрел на стоя приветствующую его публику, помахал рукой, а потом чуть прихрамывая пошел вдоль первого ряда…
…Следом за ним шли остальные руководители государства, которые расселись позади пустого ряда, занятого Президентом.
…Съезд начал свою работу…
Ораторы сменяли один другого, и каждый начинал с того, что в меру своих способностей приветствовал Президента, а потом, как и на всех предыдущих собраниях говорил о природных богатствах страны, добыче газа и зерноводстве…
…Гулам Гусейнли и Фарадж молча сидели в задних рядах.
…Гулам время от времени беспокойно оглядывался, пытаясь найти Дениза.
— Он не придет…—сказал, не отрывая взгляда от сцены Фарадж. — Говорит, ему все это опротивело…
И тогда Гулам Гусейнли вспомнил, как однажды Дениз, по обыкновению стоя у окна скрестив руки на груди, сказал:
— Вся разница между нами в том, что они в этой жизни стоят на черных полях, а мы - на белых…
Писатели среднего поколения еще два месяца назад подготовили резко критические речи против руководства Объединения, вот уже несколько лет безразличного к их творчеству и трудной жизни. На этом основании они собирались требовать отставки этого руководства. Они сконцентрировались в левой части зала и оттуда грозно смотрели на сидящего в президиуме и скрывшего глаза за черными очкам Вафу муэллима…
— Чувствую… что-то произойдет,— не оборачиваясь, тихо сказал Фарадж.
— Что произойдет?..
— Не знаю… - ответил Фарадж. Он оглянулся на Гулама Гусейнли и, испуганно расширив близко посаженные круглые глаза, добавил:— видишь, он хромал…
— Ну и что?..— шепотом спросил Гулам, пожимая плечами.
— Да ведь он никогда не хромал,— проговорил Фарадж, беспокойно ерзая на месте.
…И уже до конца заседания Гулам Гусейнли смотрел туда, в первые ряды, но со своего места мог разглядеть только часть левого плеча Президента.
Самым поразительным было то, за все это время плечо ни разу не шевельнулось. Казалось, Президент ушел, оставив вместо себя пустой пиджак.
…К концу заседания Президент поднялся и, все так же хромая, медленно прошел к трибуне…
…И тогда Гулам Гусейнли подумал, что Президент прихрамывает потому, что ему жмут его до блеска начищенные, новые черные туфли…
…Президент некоторое время помолчал, обводя печальным взглядом полутемный зал, словно искал кого-то, а потом сотрясая зал своим мощным голосом, заговорил об искусстве слова, о достижениях национальной литературы за последние годы.
Он говорил о тонкой душе писателей, кровью сердец создающих свои произведения. Потом перешел на заботу со стороны государства, в которой эти люди нуждаются, а под конец, подняв левую руку, объявил, что отдал распоряжение о выделении квартир всем пятистам пятидесяти шести членам Объединения…
…После подобного сообщения Президента в зале на миг воцарилась тишина…
…И в этой тишине Президент, все так же прихрамывая, сошел со сцены, сложив руки за спиной и ни с кем не попрощавшись, с печальным лицом покинул зал…
…И только тогда стены зала содрогнулись от, аплодисментов, криков так, что Гулам Гусейнли почувствовал, как сжался в спазме его желудок, а на ресницах дрожит набежавшая откуда-то слеза…
…Фарадж не аплодировал, он смотрел на зал, стены которого, казалось, обрушатся от шума, глаза его ,были полны страха…

***

…На следующий день все правительственные газеты опубликовали новый указ Президента.
Он гласил, что в честь XXXIX съезда Объединения писателей и учитывая заслуги в развитии национальной литературы все члены Объединения обеспечиваются квартирами.
Ближе к полудню из Объединения пришло сообщение, что по личному распоряжению Президента в нагорном квартале города в нескольких километрах от жилого массива на территории, обнесенной высоким забором, для членов Объединения выделено двадцатиэтажное жилое здание в пятьсот пятьдесят шесть квартир…
…В литературных кругах воцарилась странная тишина…
…Гуламу Гусейнли, у которого после этих окутанных тайной событий совершенно расстроились нервы, стал часто сниться этот ужасный дом…
…Вот он стоит, окруженный высоким чуть ли не до неба забором, пятисот пятидесяти шестиквартирный гигант, похожий на серое надгробье. А жители его - нежный, легко возбудимый творческий люд - ходят в униформе, желто-зеленых пижамах. А обслуга, - врачи, парикмахеры, киоскеры, продавцы - все в белых халатах.
…И только одному Гуламу Гусейнли не хватило пижамы, поэтому ему не разрешается выходить из дома, и он карабкается на высокое двустворчатое окно, выглядывает оттуда и кричит, зовет Фараджа. А тот в большой не по росту пижаме играет во дворе с другими жильцами в чехарду…